АЛЕХИНА И ДРУГИЕ против РОССИИ (Alekhina and Others v. Russia)

3 Декабря 2018

ЕВРОПЕЙСКИЙ СУД ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА

Третья секция

ДЕЛО МАРИИ АЛЁХИНОЙ И ДРУГИХ против РОССИИ

(Alekhina and Others v. Russia)

(Жалоба № 38004/12)

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

СТРАСБУРГ

17 июля 2018 года

ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ

03/12/2018

Данное решение было признано окончательным в соответствии с условиями, изложенными в пункте 2 статьи 44 Конвенции. Текст решения может подвергнуться редакторской правке.


В деле Марии Алёхиной и других против России

Европейский суд по правам человека (Третья секция), заседая Палатой, в состав которой вошли:

Хелена Ядерблом, председатель,

Хелен Келлер,

Дмитрий Дедов,

Алена Полачкова,

Георгиос А. Сергидес,

Йолин Схуккинг,

Мария Элосеги, судьи,

и Стивен Филлипс, секретарь секции,

проведя закрытое заседание 26 июня 2018 г.,

вынес следующее решение, которое было принято в этот же день.


ПРОЦЕДУРА

1. Дело было начато 19 июня 2012 г. после подачи жалобы (№ 38004/12) против Российской Федерации в соответствии со статьёй 34 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (Конвенция) тремя гражданами России: г-жой Марией Владимировной Алёхиной, г-жой Надеждой Андреевной Толоконниковой и г-жой Екатериной Станиславовной Самуцевич (Заявители).

2. Заявителей первоначально представляли г-жа В. Волкова, г-н Н. Полозов и г-н М. Фейгин, юристы, практикующие в Москве, а затем г-жа И. Хрунова, юрист, практикующий в Казани, г-н Д. Гайнутдинов, адвокат, практикующий в Москве, и, до февраля 2015 г., г-н Ю. Грозев, который в то время был адвокатом, практикующим в Болгарии. Правительство России (Правительство) первоначально представлял г-н Г. Матюшкин, представитель Российской Федерации в Европейском суде по правам человека, а затем его преемник г-н М. Гальперин.

3. Заявители, в частности, утверждали, что в связи с уголовным преследованием за исполнение ими песни в храме Христа Спасителя в Москве 21 февраля 2012 г. имело место нарушение статьи 3, пункта 3 статьи 5 и статьи 6 Конвенции и что последующее осуждение Заявителей и объявление видеороликов этого выступления «экстремистскими» было нарушением статьи 10 Конвенции.

4. 2 декабря 2013 г. жалобы по статье 3, пункту 3 статьи 5, статьям 6 и 10 Конвенции были переданы Правительству, а остальная часть жалобы была признана неприемлемой в соответствии с пунктом 3 Правила 54 Регламента Суда.


ФАКТЫ

1. ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ДЕЛА

5. Первая заявительница, г-жа Мария Владимировна Алёхина, родилась в 1988 г. Вторая заявительница, г-жа Надежда Андреевна Толоконникова, родилась в 1989 г. Третья заявительница, г-жа Екатерина Станиславовна Самуцевич, родилась в 1982 г. Заявители живут в Москве.

A. Предыстория дела

6. Три Заявителя являются членами российской феминистской панк-группы «Pussy Riot». Заявители основали «Pussy Riot» в конце 2011 г. Группа провела серию импровизированных выступлений со своими песнями «Освободи брусчатку», «Кропоткин-водка», «Смерть тюрьме, свободу протесту» и «Путин за**ал» в различных общественных местах в Москве, таких как станция метро, крыша троллейбуса и витрина магазина.

7. По словам Заявителей, их действия были ответом на продолжающийся политический процесс в России и крайне отрицательное мнение, которое представители РПЦ, в том числе Патриарх Кирилл, высказали о массовых уличных протестах в Москве и многих других городах России против результатов парламентских выборов в декабре 2011 г. Они также протестовали против участия Владимира Путина в президентских выборах, которые должны были состояться в начале марта 2012 г.

8. Заявители утверждали, что их песни содержали «совершенно ясные и чётко сформулированные политические сообщения, критикующие правительство и выражающие поддержку феминизму, правам меньшинств и продолжающимся политическим протестам». Группа выступала в переодетом виде, её участники носили ярко окрашенные балаклавы и платья, и каждая акция проходила в специально отобранных общественных местах.

9. После исполнения «Освободи брусчатку» в октябре 2011 г. несколько членов «Pussy Riot», включая вторую и третью Заявительниц, были арестованы и оштрафованы в соответствии со статьёй 20.2 Кодекса об административных правонарушениях за организацию и проведение несанкционированного собрания. 14 декабря 2011 г. три участницы группы выступили на крыше спецприёмника № 1 в Москве. Исполнение, как утверждается, проводилось в поддержку тех протестовавших граждан РФ, которые подверглись административному аресту после прошедшего 5 декабря 2011 г. митинга против результатов выборов. Группа исполнила песню «Смерть тюрьме, свобода протесту» и вывесила на крыше здания баннер «Свобода протесту». Никакой попытки арестовать группу не было. Видео об исполнении было опубликовано в интернете.

10. 20 января 2012 г. восемь членов группы провели спектакль под названием «Riot in Russia» на Красной площади в Москве. Группа пела песню под названием «Бунт в России – Путин за**ал». Все восемь членов группы были арестованы и оштрафованы согласно статье 20.2 Кодекса об административных правонарушениях, как и раньше.

11. В ответ на общественную поддержку и одобрение, выраженное Путину Патриархом, члены «Pussy Riot» написали песню протеста, названную панк-молебном «Богородица, Путина прогони». Перевод текста выглядит следующим образом:

Богородица, Дево, Путина прогони,

Путина прогони, Путина прогони!

Чёрная ряса, золотые погоны,

Все прихожане ползут на поклоны.

Призрак свободы на небесах,

Гей-прайд отправлен в Сибирь в кандалах.

Глава КГБ, их главный святой,

Ведёт протестующих в СИЗО под конвой,

Чтобы Святейшего не оскорбить,

Женщинам нужно рожать и любить.

Срань, срань, срань Господня!

Срань, срань, срань Господня!

Богородица, Дево, стань феминисткой,

Стань феминисткой, феминисткой стань!

Церковная хвала прогнивших вождей,

Крестный ход из чёрных лимузинов.

В школу к тебе собирается проповедник,

Иди на урок – принеси ему денег!

Патриарх Гундяй верит в Путина,

Лучше бы в Бога, сука, верил!

Пояс девы не заменит митингов –

На протестах с нами Приснодева Мария!


12. 18 февраля 2012 г. состоялось исполнение песни в Богоявленском соборе в районе Елохово в Москве. Заявительницы и две других участницы группы в ярких балаклавах и платьях вошли в собор, установили усилитель, микрофон и лампу для лучшего освещения и исполнили песню, сопровождая её танцем. Выступление было записано на видео. В связи с этим выступлением в полицию не было подано никаких жалоб.


B. Выступление в московском храме Христа Спасителя

13. 21 февраля 2012 г. пять участниц группы, в том числе три Заявительницы, попытались исполнить панк-молебен «Богородица, Путина прогони» в алтаре московского храма Христа Спасителя. Служба не велась, хотя в соборе находилось несколько человек. Группа пригласила журналистов и СМИ для привлечения внимания к акции. Попытка не увенчалась успехом, поскольку охранники собора быстро вытеснили группу, а выступление продолжалась чуть более минуты.

14. События разворачивались следующим образом. Пять членов группы, одетые в пальто, с сумками и рюкзаками, перешагнули через низкие перила и подбежали к амвону перед алтарём. Достигнув ступеней, участницы сняли пальто, оставшись в характерных ярко окрашенных платьях, и надели цветные балаклавы. Бросив сумки на пол, они начали вынимать оттуда вещи. В этот момент на видео было записано, как кто-то зовёт службу безопасности, а охранник подбегает к группе. Участница группы, одетая в белое, третья Заявительница, вытащила гитару из сумки и попыталась надеть ремень через плечо. Другой охранник подбежал ко второй Заявительнице и начал её оттаскивать. Спустя несколько мгновений группа начала петь песню без какого-либо музыкального сопровождения. Охранник отпустил вторую Заявительницу и схватил третью Заявительницу за руку, сдёргивая с неё гитару, в то же время вызывая по рации помощников. Рация вывалилась из его руки, но он не отпустил третью Заявительницу и толкнул её вниз по ступенькам. Пока третью Заявительницу отталкивал охранник, трое других участников группы продолжали петь и танцевать без музыки. На видеозаписи были слышны такие слова, как «святое дерьмо», «прихожане» и «на небесах». В то же время вторая Заявительница пыталась установить микрофон и включить музыкальный плеер. Ей это удалось, и музыка начала играть. Охранник в форме схватил участницу и оттащил её. В то же время четыре члена группы, включая первых двух Заявительниц, продолжали петь и танцевать возле алтаря. Два сотрудника собора схватили первую Заявительницу и другую участницу группы, одетую в розовое. Она вырвалась из рук охранника, а вторая Заявительница встала на колени и начала креститься и молиться. Группа продолжила петь, встала на колени и начала осенять себя крестом и молиться.

15. Сотрудники собора отвели группу от алтаря. Видеозапись показала, что последняя участница группы покинула алтарь через одну минуту и ​​тридцать пять секунд после начала выступления. Охранники сопровождали участниц до выхода из собора, не пытаясь остановить ни их, ни журналистов.

16. На YouTube были загружены видеоролики, содержащие записи исполнения песен как в Богоявленском соборе в Елохово, так и в храме Христа Спасителя.


C. Уголовное дело против Заявителей

1. Возбуждение уголовного дела 

17. 21 февраля 2012 г. заместитель генерального директора частной охранной компании «Колокол-А» г-н О. пожаловался начальнику милиции Хамовнического района г. Москвы на «нарушение общественного порядка» группой неустановленных лиц в храме Христа Спасителя. Г-н О. заявил, что в 11 ч 20 мин неустановленные лица кричали и танцевали в «помещении собора», тем самым «оскорбляя чувства верующих». Данные лица не отреагировали на возмущение прихожан, священнослужителей и охранников.

18. Аналогичная жалоба была подана три дня спустя исполнительным директором Фонда храма Христа Спасителя г-ном П. Он назвал поведение Заявителей хулиганским, экстремистским и оскорбительным для прихожан и Русской православной церкви. Г-н П. также заявил, что действия группы были направлены на разжигание религиозной ненависти и нетерпимости. К жалобе были приложены распечатки фотографий, сделанных во время выступления группы, и полный текст панк-молебна «Богородица, Путина прогони».

19. 24 февраля 2012 г. полиция возбудила уголовное дело. Были допрошены сотрудники храма и охранники. Они заявили, что их религиозные чувства были оскорблены инцидентом и что они могут опознать трёх членов группы, поскольку те сняли свои балаклавы во время выступления.

2. Содержание под стражей

20. 3 марта 2012 г. вторая Заявительница была арестована. Первая Заявительница была задержана на следующий день. Им было предъявлено обвинение в хулиганстве с отягчающими обстоятельствами на почве религиозной ненависти.

Третья Заявительница была задержана полицией на улице и доставлена для допроса 3 марта 2012 г. У неё не было документов, удостоверяющих личность, и она не указала своё настоящее имя, вместо этого называя себя Ириной Владимировной Локтиной. Были изъяты её мобильный телефон и компьютерная флешка, и после допроса она была освобождена.

21. 5 марта 2012 г. Таганский районный суд Москвы издал отдельные постановления о задержании для предварительного заключения под стражу до 24 апреля 2012 г. первых двух Заявительниц. С точки зрения обстоятельств, исключающих применение к Заявителям менее строгой меры, суд сослался на серьёзность обвинений, на «цинизм и наглость преступления», на то, что они не находились в местах их постоянного проживания, отсутствие постоянных «законных» источников дохода, неспособность первой Заявительницы ухаживать за её ребёнком, и право второй Заявительницы на переезд и проживание в Канаде. Он также подчеркнул тот факт, что некоторые члены «Pussy Riot» всё ещё не были опознаны или находились в бегах.

22. Постановления о заключении под стражу стали окончательными 14 марта 2012 г., когда Московский городской суд оставил их без изменения, полностью одобрив мотивировку районного суда.

23. Третья Заявительница была помещена под стражу 16 марта 2012 г. Таганским районным судом после того, как была опознана полицией и обвинена в том же уголовном преступлении, что и первые две. Районный суд установил, что опасность, что третья Заявительница может скрыться от правосудия, совершить новое правонарушение и исказить ход правосудия, оправдывает её содержание под стражей. Эти риски были связаны со следующими соображениями: серьёзностью обвинений, её нежеланием идентифицировать других членов группы, отсутствием постоянного законного источника дохода и использованием ею чужого имени при общении с полицией ранее. Решение Московского городского суда от 28 марта 2012 г. было оставлено в силе. 

24. В трёх постановлениях о заключении под стражу, вынесенных 19 апреля 2012 г., Таганский районный суд продлил срок содержания Заявителей под стражей до 24 июня 2012 г. Ссылаясь на причины своего решения о необходимости помещения Заявителей под стражу, районный суд пришёл к выводу, что никаких новых обстоятельств, оправдывающих их освобождение, выявлено не было. Он также отметил отказ первой Заявительницы сознаться в совершении преступления, в котором она обвинялась, или в любом другом деянии, запрещённом Уголовным кодексом Российской Федерации. Он также указал, что аресты Заявителей были возможны только благодаря обыскам, проведённым российской полицией, поскольку не было возможности найти их в местах постоянного проживания. 

25. 20 июня 2012 г. Таганский районный суд вновь продлил срок содержания Заявителей под стражей, ссылаясь на те же причины, что и в предыдущих постановлениях. 9 июля 2012 г. Московский городской суд согласился с тем, что необходимо продолжать удерживать Заявителей под стражей.

26. На досудебном слушании 20 июля 2012 г. Хамовнический районный суд г. Москвы удовлетворил ходатайство прокурора о продлении срока содержания Заявителей под стражей, указав, что обстоятельства, которые первоначально требовали их задержания, не изменились. Заявители должны были оставаться под стражей до 12 января 2013 г. Районный суд отклонил доводы Заявителей, касающиеся их семейного положения (первые две Заявительницы имели маленьких детей), хрупкое здоровье второй Заявительницы, тот факт, что три Заявительницы имели постоянное место проживания в Москве и что уголовное расследование было уже на очень продвинутой стадии. Суд также отказался принять личные письменные поручительства, предоставленные пятьюдесятью семью лицами, в том числе известными российскими актёрами, писателями, продюсерами, журналистами, бизнесменами, певцами и политиками.

27. 22 августа 2012 г. Московский городской суд оставил в силе постановление о заключении под стражу от 20 июля 2012 г., посчитав его законным и обоснованным.

3. Досудебное расследование и судебное разбирательство

28. Кроме того, следователи заказали проведение экспертизы, чтобы определить, могла ли видеозапись выступления, включающая исполнение панк-молебна «Богородица, Путина прогони», способствовать разжиганию религиозной ненависти, и могло ли исполнение песни в соборе являться посягательством на религиозные чувства православных верующих. В первых двух заключениях, сделанных государственным экспертным бюро, от 2 апреля и 14 мая 2012 г. соответственно, пять экспертов ответили отрицательно на эти вопросы. В частности, эксперты пришли к выводу, что действия Заявителей 21 февраля 2012 г. в храме Христа Спасителя не содержали каких-либо признаков разжигания религиозной ненависти или вражды. Эксперты указали, что Заявители не призывали к агрессии или насилию в отношении какой-либо социальной или религиозной группы и не подвергали нападкам или оскорблению какую-либо религиозную группу.

29. Третье экспертное заключение, запрошенное впоследствии следователями у специально назначенных индивидуальных экспертов, дало совершенно иной ответ. В отчёте, опубликованном 23 мая 2012 г., три эксперта – профессор Института мировой литературы им. М. Горького, профессор Московского государственного психолого-педагогического университета и директор региональной общественной организации «Институт государственно-конфессиональных отношений и права» – пришли к выводу, что и выступление, и видеозапись были мотивированы религиозной ненавистью, в частности, по отношению к православным верующим, и оскорбляли религиозные чувства таких верующих.

30. 20 июля 2012 г. в Хамовническом районном суде состоялось судебное заседание. За процессом внимательно следили национальные и международные СМИ.

31. Суд первой инстанции отклонил многочисленные жалобы Заявителей, касающиеся негативного влияния мер безопасности, установленных в здании суда, на их право свободно общаться с адвокатами и готовить свою защиту. В частности, в своих заявлениях в суд первой инстанции от 23 июля 2012 г. о назначении конфиденциальной встречи со своими адвокатами они указали, что конфиденциальное общение невозможно из-за постоянного присутствия полицейских и судебных приставов рядом с ними. Заявители вновь подняли этот вопрос в аналогичном заявлении от 24 июля 2012 г., которое было повторено на слушании 30 июля 2012 г.

32. Заявители предоставили следующее описание слушания. В течение всего процесса их содержали в закрытом помещении со стеклянными стенами и плотно прилегающей дверью, которое обычно называлось «аквариумом». В застеклённом помещении была недостаточная вентиляция и было трудно дышать, учитывая высокие летние температуры. Стол для адвокатов был установлен перед этим помещением. Вокруг скамьи подсудимых всегда находилась строгая охрана, в которую иногда входили семь вооружённых полицейских и сторожевая собака. На цветных фотографиях зала суда, представленных Заявителями, видны сотрудники полиции и судебные приставы, окружающие скамью подсудимых и находящиеся либо позади, либо рядом с рабочим столом адвокатов. На некоторых фотографиях видны женщины-полицейские, стоящие между столом адвокатов и тем помещением, где находились Заявители. Для общения со своими адвокатами у Заявителей было небольшое окно размером 15х60 см, к которому нужно было низко наклоняться, чтобы воспользоваться им, так как оно находилось всего в метре от земли. Заявители должны были говорить по очереди, поскольку окно было слишком маленьким, чтобы все трое могли использовать его одновременно. По словам Заявителей, конфиденциальное общение с их адвокатами было невозможно, поскольку рядом всегда находился сотрудник милиции, следивший за их разговорами и любыми документами, которые они передавали друг другу. Кроме того, в зале суда присутствовала собака, что создавало тревожную обстановку, поскольку во время слушаний она лаяла и вела себя беспокойно. 

33. По словам Заявителей, было практически невозможно общаться со своими адвокатами за пределами зала суда, поскольку Заявители доставлялись обратно в следственный изолятор ночью, когда было уже слишком поздно, чтобы пускать посетителей. 

34. Адвокаты несколько раз обращались в районный суд за разрешением провести конфиденциальные встречи с Заявителями. Адвокаты и Заявители также требовали отложить слушания, чтобы дать защите возможность проконсультироваться со своими клиентами наедине либо в здании суда, либо в следственном изоляторе, но эти запросы были безрезультатными. 

35. Аналогичным образом суд отклонил ходатайства о вызове экспертов, сделавших три экспертных заключения, или о вызове дополнительных экспертов, в том числе историков искусства и специалистов в области современного искусства и религиоведения, которые могли бы составить мнение о характере выступления 21 февраля 2012 г. Задачи защиты в отношении третьего экспертного заключения, опубликованного 23 мая 2012 г., также остались нерешёнными.

 4. Условия перевозки до и после судебных слушаний

а) доводы Заявителей

36. По словам Заявителей, во время слушаний их перевозили из следственного изолятора в суд в тюремном фургоне: обычно это был небольшой автомобиль, когда их доставляли в здание суда утром, и автомобиль побольше, когда отвозили в следственный изолятор вечером. Большой фургон состоял из двух отделений, чтобы мужчины и женщины могли перевозиться отдельно. Фургоны имели два или три отделения, разделённых металлическими перегородками, каждое из которых предназначалось для размещения одного заключённого. Внутри фургоны были оборудованы скамейками, а крыша была настолько низкой, что заключённые не могли встать во весь рост. Пространство в общем отделении меньшего фургона было не более 2 квадратных метров и было рассчитано на четырёх человек, в то время как пространство в большем фургоне составляло примерно 5 квадратных метров. 

37. По словам Заявителей, на слушания их доставляли в отсеках на одного человека, а обратно в общих отделениях. Большую часть времени фургоны были переполнены, заключённые сидели в тесноте, прижатые друг к другу. Большие фургоны перевозили от тридцати до сорока задержанных, делая несколько остановок на различных московских объектах, чтобы забрать задержанных. Фургоны иногда были настолько переполнены, что сидеть было негде. Курение не запрещалось, поэтому многие задержанные курили. У второй и третьей Заявительниц были сильные головные боли в результате условий перевозки.

38. Температура воздуха в Москве в то время была 30°, а внутри фургонов достигала 40°. Естественная вентиляция в отсеках для одного человека была недостаточной, а система принудительной вентиляции включалась редко, поскольку производила очень много шума, поэтому почти никогда не использовалась. Летом вентилятор был включён, но из-за тесного пространства не слишком улучшал положение. 

39. Поездка в здание суда обычно занимала два-три часа, но иногда могла длиться и до пяти часов. Задержанным не разрешали пользоваться туалетом, если полицейский фургон не проезжал мимо Мосгорсуда, где заключённым разрешалось посещение туалета. 

40. В дни судебных слушаний Заявителей будили в 5 или 6 часов утра, чтобы выполнить необходимые процедуры для выхода из изолятора, и доставляли обратно в следственный изолятор поздно ночью. Заявители пропускали приёмы пищи из-за таких ранних отъездов и позднего возвращения. 

41. Покидая следственный изолятор утром, они получали сухой паёк, который состоял из четырёх упаковок печенья (всего по восемь штук в каждом), двух пакетов сухих хлопьев, одного пакета сухого супа и двух чайных пакетиков. Однако невозможно было воспользоваться супом или чайными пакетиками, поскольку кипяток им давали только за пять минут до того, как отправиться в зал суда, что было явно недостаточно, чтобы успеть поесть. 

42. Заявителям было запрещено пить воду во время слушаний: просьбы о коротких перерывах, чтобы выпить немного воды или воспользоваться туалетом, регулярно отклонялись, что причиняло им физические страдания. 

43. 1 августа 2012 г. в суд дважды вызывали скорую помощь, так как у Заявительниц кружилась и болела голова из-за недостатка еды, воды, отдыха и сна. Однако они обе были признаны пригодными для судебного разбирательства. 

b) доводы Правительства

44. Правительство предоставило следующую информацию о транспортных средствах, в которых Заявители доставлялись в здание суда и обратно:


Средство передвижения

Площадь и количество отсеков

Количество мест

КАМАЗ-4308-АЗ

2 общих отделения

2 одноместных отсека

32

ГАЗ-326041-АЗ

1 общее отделение

3 одноместных отсека

7

ГАЗ-2705-ЗА

2 общих отделения (1,35 кв. м каждый)

1 одноместный отсек (0,375 кв. м)

9

ГАЗ-3221-АЗ

2 общих отделения (1,44 кв. м каждый)

1 одноместный отсек (0,49 кв. м)

9

ГАЗ-3309-АЗ

2 общих отделения

1 одноместный отсек (общая площадь 9,12 кв. м)

25

КАМАЗ-OTC-577489-АЗ

2 общих отделения (4,2 кв. м каждый) 

2 одноместных отсека (по 0,4 кв. м каждый) 



32

КАВЗ-3976-АЗ

1 общее отделение (5 мест)

6 одноместных отсеков (общая площадь 6,3 кв. м)


11



45. Из информации, представленной Правительством, следует, что в период с 20 июля по 17 августа 2012 г. Заявители перевозились между СИЗО–6 г. Москвы и Хамовническим районным судом два раза в день на протяжении пятнадцати дней. Поездки длились от тридцати пяти минут до одного часа двадцати минут. Поездки обратно в изолятор длились от двадцати минут до четырёх часов двадцати минут. 

46. ​​Согласно данным Правительства, температура воздуха в Москве в июле и августе 2012 г. поднималась до 30 градусов по Цельсию только 7 августа 2012 г., и, кроме того, утром и вечером, когда перевозились Заявители, температура была ниже, чем в полдень. Все транспортные средства регулярно проходили техническую проверку и очистку. Их также дезинфицировали один раз в неделю. В салоне была естественная вентиляция через окна и вентиляционные решётки. Кроме того, автомобили были оснащены системой принудительной вентиляции. В салоне имелось искусственное освещение на крыше. Правительство предоставило фотографии транспортных средств и выписки из журналов, чтобы подтвердить, что число пассажиров никогда не превышало верхнего предела нормы, указанного в таблице в пункте 44 выше. Люди, перевозимые в таких транспортных средствах, могли пользоваться туалетами в зданиях судов, находящихся на маршруте транспортных средств. 

47. Правительство утверждало, что помещение в Хамовническом районном суде, где Заявители содержались перед слушаниями и в перерывах, состояло из шести камер, оборудованных скамьями и принудительной вентиляцией. Чайник также был им доступен. Правительство представило отчёты дежурных сотрудников Хамовнического районного суда о датах слушаний Заявителей, чтобы подтвердить информацию о том, что Заявители всегда получали сухой паёк и кипяток при доставке в суд. 

5. Осуждение и апелляция

48. 17 августа 2012 г. Хамовнический районный суд признал трёх Заявительниц виновными в соответствии с пунктом 2 статьи 213 Уголовного кодекса Российской Федерации за хулиганство на почве религиозной ненависти и вражды, а также на почве ненависти к определённой социальной группе. Суд установил, что они совершили преступление в группе, действуя преднамеренно и согласованно, и приговорил каждую из них к двум годам лишения свободы. Суд первой инстанции постановил, что выбор Заявителями места проведения акции и их явное пренебрежение правилами поведения в соборе продемонстрировали их враждебность по отношению к православным верующим, в результате чего религиозные чувства присутствующих в соборе прихожан были оскорблены. Принимая во внимание также видеозапись панк-молебна «Богородица, Путина прогони», районный суд отклонил доводы Заявителей о том, что их выступление было политическим, а не религиозно-мотивированным. Суд отметил, что Заявители не делали никаких политических заявлений во время выступления 21 февраля 2012 г. 

49. Районный суд основывал свои выводы на показаниях ряда свидетелей, в том числе служащих собора и прихожан, присутствовавших во время выступления 21 февраля 2012 г., и тех, кто, не являясь свидетелями фактического представления, смотрели видеозапись панк-молебна в интернете или присутствовали на выступлении Заявителей в Богоявленском соборе в Елохове (см. пункт 12 выше). Свидетели предоставили описание событий 21 февраля 2012 г. или видеозаписи и подтвердили, что были оскорблены действиями Заявителей. Кроме того, районный суд ссылался на заявления представителей различных религий об оскорбительном характере действий Заявителей. 

50. Районный суд также ссылался на экспертное заключение, опубликованное 23 мая 2012 г., отклонив первые два по следующим причинам: 

«…[заключения экспертов, опубликованные 2 апреля и 14 мая 2012 г.] не могут быть использованы судом в качестве основания для осуждения, поскольку были получены с нарушением уголовно-процессуального законодательства и касаются изучения обстоятельств дела в свете положений статьи 282 УК РФ – разжигание ненависти, вражды или унижения, о чем свидетельствуют вопросы, поставленные [экспертам], и ответы, которые они дали. 

Более того, экспертные заключения не соответствуют требованиям статей 201 и 204 УПК РФ. В заключениях отсутствуют какие-либо ссылки на методы, использованные во время экспертизы. Эксперты также вышли за пределы поставленных перед ними задач: они дали ответы на вопросы, которые не были поставлены в решениях [следователей], предписывающих проведение экспертизы. В заключениях не представлен лингвистический и психологический анализ текста песни, исполненной в храме Христа Спасителя, а также не проведён анализ тональности текста и не дана психологическая оценка песни относительно места, где было совершено преступление (православная церковь). [Эксперты] выборочно изучили текст песни. Ввиду отсутствия лингвистического и психологического анализа текста песни, исполненной в храме Христа Спасителя, эксперты сделали ничем не подкреплённый и плохо обоснованный вывод, который противоречит показаниям свидетелей и потерпевших, которые высказали крайне негативное отношение к событиям в храме Христа Спасителя и к видеозаписи».

51. С другой стороны, районный суд признал заключение экспертов от 23 мая 2012 г. «подробным, обоснованным и научно доказанным». Выводы экспертов были сочтены судом обоснованными и не подлежащими сомнению, поскольку информация, полученная от экспертов, соответствовала информации, полученной из других источников, таких как показания свидетелей и потерпевших. Суд также подчеркнул, что не будет вызывать экспертов или разрешать проведение дополнительной экспертизы, поскольку не сомневается в выводах, сделанных в рассматриваемом докладе. 

52. Основные причины, по которым районный суд установил, что Заявители совершили хулиганство на почве религиозной ненависти, заключались в следующем: 

«Суд не может согласиться с доводом защиты о том, что действия обвиняемых не были мотивированы религиозной ненавистью и враждой или ненавистью к социальной группе.

Суд считает, что действия ответчиков были мотивированы религиозной ненавистью по следующим причинам.

Обвиняемые позиционируют себя сторонниками феминизма, движения за равенство между женщинами и мужчинами.

<…>

В настоящее время люди, принадлежащие к феминистскому движению, борются за равенство полов в политических, семейных и сексуальных отношениях. Принадлежность к феминистскому движению не является незаконной и не является уголовным преступлением в Российской Федерации. Ряд религий, таких как православная церковь, католицизм и ислам, имеют религиозную, догматическую основу, несовместимую с идеями феминизма. И хотя феминизм не является религиозной теорией, его приверженцы сталкиваются с различными областями социальных отношений, такими как мораль, правила приличия, семейные отношения, сексуальные отношения, в том числе нетрадиционного характера, которые исторически строились на основе религиозных взглядов.

В современном мире отношения между нациями и национальностями и между различными религиями должны строиться на принципах взаимного уважения и равенства. Идея о том, что кто-то выше, а кто-то ниже, что другая идеология, социальная группа или религия неприемлемы, даёт основания для взаимной вражды, ненависти и личных конфликтов.

Ненависть и вражда были продемонстрированы подсудимыми на судебных слушаниях, что было видно из их реакций, эмоций и ответов в ходе допроса потерпевших и свидетелей.

<…>

Из заявлений потерпевших, свидетелей, обвиняемых и представленных вещественных доказательств следует, что выступления «Pussy Riot» начинаются всегда внезапно [в общественных местах] группой лиц, одетых в платья ярких цветов и с балаклавами на головах, чтобы скрыть [их] лица. Члены группы совершают резкие движения головой, руками и ногами, сопровождая их нецензурной лексикой и другими оскорбительными словами. Такое поведение не соответствует канонам православной церкви, независимо от того, происходит ли оно в соборе или вне его. Представители других религий и люди, которые не считают себя верующими, также считают такое поведение недопустимым. «Выступления» «Pussy Riot» вне религиозных мест, хотя и содержат признаки явного неуважения к обществу, мотивированного религиозной ненавистью, враждой и ненавистью к определённой социальной группе, и не связаны с конкретным объектом, тем не менее равносильны нарушению моральных норм, или правонарушению. Но проведение такого представления в православном соборе меняет объект преступления. В этом случае он затрагивает отношения между людьми, правила поведения, установленные правовыми актами, мораль, обычаи, традиции, которые гарантируют социально спокойную среду и защиту отдельных лиц в различных сферах их жизни, а также надлежащее функционирование государственных и общественных институтов. Нарушение правил внутреннего распорядка храма Христа Спасителя было просто способом проявить неуважение к обществу и мотивировано религиозной ненавистью, враждой и ненавистью к социальной группе.

Суд приходит к выводу, что действия [Заявителей] в настоящем деле... задевают и оскорбляют чувства большой группы людей, поскольку связаны с религией, [их действия] разжигают чувства ненависти и вражды и, следовательно, нарушают конституционную основу государства.

Намерение [Заявителей], направленное на разжигание религиозной ненависти и вражды, и ненависть к определённой социальной группе ввиду её связи с религией, подтверждаются следующими фактами.

Так называемый «панк-молебен» был проведён в общественном месте – храме Христа Спасителя. [Заявители] заведомо предполагали негативную реакцию на это представление со стороны общества, поскольку они заранее подготовили яркие, открытые платья и балаклавы, а 21 февраля 2012 г. публично и организованно провели свою акцию, мотивированную религиозной ненавистью, враждой и ненавистью к социальной группе ввиду её связи с религией.

<…>

Учитывая особые обстоятельства уголовного преступления, его характер, распределение ролей, действия участников, время, место и способ совершения хулиганства, то есть грубого нарушения общественного порядка, совершённого группой людей, действующих преднамеренно и согласованно и демонстрирующих явное неуважение к обществу, и мотивированное религиозной ненавистью, враждой и ненавистью к социальной группе, суд убеждён, что [Заявители] были правильно обвинены в совершении преступления и что их вина в совершении преступления была доказана в ходе судебного разбирательства.

Действия [Заявителей] являются очевидным и грубым нарушением общепринятых стандартов и правил поведения, учитывая содержание их действий и место, где они были совершены. Обвиняемые нарушили общепринятые правила и нормы поведения, принятые за основу общественного порядка, в храме Христа Спасителя. Использование ненормативной лексики в общественных местах вблизи православных икон и предметов культа можно охарактеризовать только как нарушение общественного порядка, учитывая место, где эти действия были совершены. Фактически это было издевательство и унижение людей, присутствовавших в Соборе, нарушение социального спокойствия, несанкционированное и преднамеренное проникновение на амвон и солею храма, сопровождаемое умышленным, упорным и длительным периодом неповиновения замечаниям и приказам охранников и прихожан.

<…>

Суд отклоняет доводы [Заявителей] о том, что они не собирались разжигать религиозную ненависть или вражду или оскорблять достоинство людей в связи с их религиозными убеждениями, поскольку эти аргументы были опровергнуты доказательствами по делу...

Хотя члены «Pussy Riot» ссылаются на политические мотивы своих действий, утверждая, что они положительно относятся к православной религии и что их выступление было направлено против объединения церкви и государства, их слова опровергаются их действиями, стихами и найденными статьями [в ходе расследования].

Доводы подсудимых о том, что их действия в соборе не были мотивированы ненавистью или враждой к православным прихожанам и христианству, а были обусловлены политическими соображениями, также являются необоснованными, поскольку, как видно из заявлений потерпевших, никакие политические претензии не выдвигались, и имена никаких политических лидеров не упоминались во время беспорядков, учинённых обвиняемыми в соборе».

53. Ссылаясь на результаты психологической экспертизы, проведённой в ходе расследования, районный суд отметил, что трое Заявителей страдали смешанными расстройствами личности, которые не влияли на понимание преступного характера деяния, совершённого в соборе, и не требовали психиатрического лечения. Психиатрический диагноз был поставлен на основе активной социальной позиции Заявителей, их уверенности в своём личном опыте при принятии решений, их решимости защищать социальные ценности, «своеобразия» их интересов, упорства в отстаивании своего мнения, уверенности в себе и игнорирования социальных правил и стандартов. 

54. Что касается наказания, назначаемого Заявителям, районный суд постановил следующее: 

«Принимая во внимание тяжесть и социальную опасность преступления, обстоятельства, при которых оно было совершено, объект и причины совершения преступления, а также отношение [Заявителей] к своим действиям, суд считает, что цели наказания, такие как восстановление социальной справедливости, исправление осуждённых и предотвращение совершения новых преступлений, могут быть достигнуты только путём приговора их к тюремному заключению и отбыванию наказания...»

55. Двухлетний тюремный срок должен был быть рассчитан с даты ареста каждого из Заявителей, то есть с 3, 4 и 15 марта 2012 г. соответственно. 

56. 28 августа 2012 г. адвокаты Заявителей подали апелляцию от имени трёх Заявителей, а 30 августа 2012 г. первая Заявительница подала дополнительную апелляцию от своего имени. В частности, она заявила, что на протяжении всего судебного разбирательства она и другие обвиняемые не могли проводить конфиденциальные консультации со своими адвокатами. 

57. 10 октября 2012 г. Московский городской суд принял решение по апелляциям, оставив в силе решение от 17 августа 2012 г. в части, касающейся первых двух Заявителей, но изменил его в отношении третьей Заявительницы. Учитывая «роль третьего Заявителя в уголовном преступлении [и] её отношение к событиям [от 21 февраля 2012 г.]», городской суд отменил приговор, назначил ей двухлетний испытательный срок и освободил её в зале суда. Московский городской суд не рассматривал вопрос о конфиденциальных консультациях между Заявителями и их адвокатами. 

6. Амнистия Заявителей

58. 23 декабря 2013 г. первая и вторая Заявительницы были освобождены от отбывания наказания в соответствии с общей амнистией, принятой Думой 18 декабря 2013 г., – амнистией в связи с двадцатой годовщиной принятия Конституции Российской Федерации.

59. 9 января 2014 г. третья Заявительница также была амнистирована.

7. Надзорное производство 

60. 8 февраля 2013 г. омбудсмен от имени второй Заявительницы обратился в Президиум Московского городского суда для пересмотра приговора в порядке надзора. В частности, он утверждал, что действия Заявителей не составляли хулиганства, поскольку их нельзя расценивать как разжигание ненависти или вражды. Нарушение нормального функционирования мест отправления культа, оскорбление религиозных чувств или осквернение религиозных предметов были административными правонарушениями, наказуемыми в соответствии со статьёй 5.26 Кодекса об административных правонарушениях. 

61. 15 марта 2013 г. судья Б. Московского городского суда отказал в возбуждении надзорного производства. 

62. В письме от 28 мая 2013 г. Председатель Московского городского суда отказался пересмотреть решение от 15 марта 2013 г. 

63. 8 ноября 2013 г. омбудсмен подал заявление о надзорном рассмотрении в Верховный суд. Помимо аргументов, изложенных в предыдущем заявлении, он добавил, что публичная критика должностных лиц, включая глав государств, правительств и глав религиозных общин, является способом реализации конституционного права на свободу слова. 

64. В неустановленную дату представители первого и второго Заявителей также обратились в Верховный суд с просьбой о пересмотре дела в порядке надзора. Они утверждали, в частности, что действия Заявителей сводились к политической критике, а не к разжиганию ненависти или вражды по религиозным мотивам или по отношению к какой-либо социальной группе. Кроме того, они указали на ряд предполагаемых правонарушений уголовного процесса в ходе судебного разбирательства. 

65. 10 декабря 2014 г. Верховный суд возбудил надзорное производство по вышеуказанным жалобам. 

66. В неустановленную дату третья Заявительница также ходатайствовала о пересмотре приговора в порядке надзора.

67. 7 декабря 2014 г. Верховный суд возбудил надзорное производство по её заявлению.

68. В неустановленную дату дело было передано в Президиум Московского городского суда для надзорного производства. 

69. 4 апреля 2014 г. Президиум Московского городского суда рассмотрел дело. Он поддержал выводы о том, что действия Заявителей сводились к разжиганию религиозной ненависти или вражды, и отклонил доводы относительно нарушений уголовного процесса в ходе судебного разбирательства. В то же время он исключил ссылку на «ненависть к определённой социальной группе» из судебного решения, поскольку не было установлено, какая именно социальная группа была затронута. Он уменьшил срок заключения каждой Заявительницы до одного года и одиннадцати месяцев лишения свободы. 


D. Производство по делу об объявлении видеозаписей выступлений Заявителей «экстремистскими» 

70. Группа загрузила на свой веб-сайт http://pussy-riot.livejournal.com видео с записями панк-молебна «Богородица, Путина прогони» в Елохове и в храме Христа Спасителя. Это было также скопировано многими другими веб-сайтами. 

71. 26 сентября 2012 г. депутат Государственной Думы С. попросил Генерального прокурора Российской Федерации изучить видеозапись выступления группы, остановить её распространение и запретить сайты, которые её опубликовали.

72. В результате этой оценки 2 ноября 2012 г. Замоскворецкий межрайонный прокурор обратился в Замоскворецкий районный суд г. Москвы с заявлением о том, что интернет-страницы http://www.pussy-riot.livejournal.com/8459.html, http://www.pussy-riot.livejournal.com/5164.html, http://www.pussy-riot.livejournal.com/5763.html и http://pussy-riot.livejournal.com/5497.html были экстремистскими. Они содержали текст, опубликованный «Pussy Riot», фотографии и видео их выступлений, в том числе видео «Riot in Russia», «Путин за**ал», «Кропоткин-водка», «Смерть тюрьме, свободу протесту», «Освободи брусчатку» и панк-молебен «Богородица, Путина прогони» (текст песни см. в пункте 11 выше). Прокурор также был намерен ограничить доступ к рассматриваемому материалу, установив фильтр для блокировки IP-адресов веб-сайтов, на которых были опубликованы записи. 

73. Узнав о заявлении прокурора из средств массовой информации, третья Заявительница подала заявление в районный суд 12 ноября 2012 г. с просьбой присоединиться к процессу в качестве заинтересованной стороны. Она утверждала, что её права как члена «Pussy Riot» будут затронуты любым решением суда по делу.

74. 20 ноября 2012 г. Замоскворецкий районный суд отклонил её жалобу, установив следующее:

«Рассмотрев довод [третьего Заявителя] о том, что решение, вынесенное в ответ на запрос прокурора, может повлиять на [её] права и обязанности, суд посчитал этот аргумент необоснованным, поскольку решение от 17 августа 2012 г., вынесенное Хамовническим районным судом в отношении третьей Заявительницы, стало окончательным 10 октября 2012 г.: [она] была признана виновной по пункту 2 статьи 213 УК РФ за хулиганство, совершённое в группе, действовавшей преднамеренно и согласованно. Это решение может быть обжаловано в порядке надзора в совершенно ином производстве.

Поэтому суд приходит к выводу, что окончательное решение по запросу прокурора о признании материалов экстремистскими не повлияет на права и обязанности [третьего Заявителя], и поэтому у неё нет оснований присоединяться к процессу в качестве заинтересованной стороны».

75. 28 ноября 2012 г. третья Заявительница обжаловала это решение.

76. 29 ноября 2012 г. Замоскворецкий районный суд постановил, что видеоконтент на http://pussy-riot.livejournal.com был экстремистским, а именно видеозаписи их выступлений «Riot in Russia», «Путин за**ал», «Кропоткин-водка», «Смерть тюрьме, свободу протесту», «Освободи брусчатку» и панк-молебен «Богородица, Путина прогони». Он также распорядился ограничить доступ к этим материалам фильтром по IP-адресу веб-сайта. Ссылаясь на статьи 1, 12 и 13 Закона о противодействии экстремистской деятельности и статьи 10(1) и 10(6) Федерального закона «Об информации, информационных технологиях и о защите информации», суд обосновал своё решение следующим образом:

«В соответствии со статьёй 1 [Закона о противодействии экстремистской деятельности] экстремистской деятельностью считается, в частности, разжигание социальной, расовой, этнической или религиозной розни; пропаганда исключительности, превосходства либо неполноценности граждан по признаку их отношения к религии, социальной, расовой, национальной, религиозной или языковой принадлежности; нарушение прав и свобод человека и гражданина и законных интересов в связи с его социальной, расовой, этнической, религиозной или языковой принадлежностью или отношением к религии; публичные призывы к осуществлению вышеупомянутых актов или массовому распространению заведомо экстремистских материалов, а также их производству или хранению с целью массового распространения.

<…>

Результаты мониторинга интернета и психолого-лингвистической экспертизы, проведённой специалистами федерального научно-исследовательского института «Российский институт культурологии», свидетельствуют о том, что интернет-сайты http://www.pussy-riot.livejournal.com/8459.html, http://www.pussy-riot.livejournal.com/5164.html, http://www.pussy-riot.livejournal.com/5763.html и http://pussy-riot.livejournal.com/5497.html содержат видеоматериалы экстремистского характера.

Этот вывод подтверждается отчётом № 55/13 от 26 марта 2012 г. о результатах психолого-лингвистической экспертизы, проведённой специалистами федерального научно-исследовательского института «Российский институт культурологии».

Суд приходит к выводу, что свободный доступ к видеоматериалам экстремистского характера может способствовать разжиганию ненависти и вражды на национальной и религиозной почве и нарушает права определённой группы лиц – потребителей информационных услуг в Российской Федерации.

Суд принимает довод прокурора о том, что распространение материалов экстремистского характера нарушает социальную стабильность, создаёт угрозу причинения вреда жизни, здоровью и достоинству личности, личной безопасности неопознанной группы лиц и нарушает основы конституционного строя государства. Соответственно, вышеуказанные действия противоречат общественным интересам Российской Федерации.

<…>

Принимая во внимание вышеупомянутые обстоятельства, суд считает, что заявление прокурора является обоснованным и должно быть удовлетворено в полном объёме».

77. Третья Заявительница обжаловала решение от 29 ноября 2012 г.

78. 14 декабря 2012 г. Замоскворецкий районный суд отклонил жалобу третьей Заявительницы на решение от 20 ноября 2012 г. на том основании, что Гражданский процессуальный кодекс не предусматривает возможности обжаловать решение об отказе в удовлетворении заявления об участии в производстве. 

79. 30 января 2013 г. Московский городской суд отклонил жалобу третьей Заявительницы на решение от 14 декабря 2012 г. Он установил, что в соответствии с Гражданским процессуальным кодексом не было обжалования решения суда по заявлению о присоединении к разбирательству в качестве заинтересованного лица. Кроме того, Суд отметил, что Заявитель сможет повторно изложить свои доводы в жалобе на решение по существу дела. 

80. В тот же день Московский городской суд оставил жалобу третьей Заявительницы на решение от 29 ноября 2012 г. без рассмотрения. Апелляционный суд заявил, в частности: 

«...предметом обсуждения были экстремистский характер информации, размещённой в интернет-источниках, указанных прокурором, и необходимость ограничения доступа к ним. В то же время вопрос о правах и законных интересах [третьей Заявительницы] не рассматривался, оспариваемое решение не ограничивало её права, и она не была стороной в разбирательстве, начатом по заявлению прокурора.

Принимая во внимание вышеизложенное, суд заключил, что утверждения [третьей Заявительницы], содержащиеся в её апелляционном заявлении относительно предполагаемых нарушений процессуальных норм в связи с тем, что ей не позволили участвовать в разбирательстве, что нарушило её права и законные интересы, являются необоснованными и базируются на неправильном толковании норм процессуального права.

Следовательно... [третья Заявительница] не имеет права обжаловать это решение».


II. СООТВЕТСТВУЮЩЕЕ НАЦИОНАЛЬНОЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО, ПРАКТИКА И МЕЖДУНАРОДНЫЕ МАТЕРИАЛЫ

A. Соответствующее национальное законодательство и практика

1. Конституция

81. Статья 2 предусматривает следующее:

«Человек, его права и свободы являются высшей ценностью. Признание, соблюдение и защита прав и свобод человека и гражданина – обязанность государства».

82. Статья 14 гласит, что Российская Федерация является светским государством и что никакая религия не может устанавливаться в качестве государственной или обязательной (п. 1). «Религиозные объединения отделены от государства и равны перед законом» (п. 2).

83. Статья 17 гласит, что права и свободы человека признаются и гарантируются согласно общепринятым принципам и нормам международного права и в соответствии с настоящей Конституцией (п. 1). «Основные права и свободы человека неотчуждаемы и принадлежат каждому от рождения» (п. 2). Однако осуществление прав и свобод человека и гражданина не должно нарушать права и свободы других лиц (п. 3).

84. Согласно пункту 2 статьи 19 государство гарантирует равенство прав и свобод человека и гражданина независимо от пола, расы, национальности, языка, происхождения, имущественного и должностного положения, места жительства, отношения к религии, убеждений, принадлежности к общественным объединениям, а также других обстоятельств. Запрещаются любые формы ограничения прав граждан по признакам социальной, расовой, национальной, языковой или религиозной принадлежности. 

85. Статья 28 гарантирует право на свободу совести и религии каждому. 

86. Статья 29 предусматривает следующее:

«1. Каждому гарантируется свобода мысли и слова.

2. Не допускаются пропаганда или агитация, возбуждающие социальную, расовую, национальную или религиозную ненависть и вражду. Запрещается пропаганда социального, расового, национального, религиозного или языкового превосходства.

3. Никто не может быть принуждён к выражению своих мнений и убеждений или отказу от них.

4. Каждый имеет право свободно искать, получать, передавать, производить и распространять информацию любым законным способом. Перечень сведений, составляющих государственную тайну, определяется федеральным законом.

5. Гарантируется свобода массовой информации. Цензура запрещается».

2. Уголовное право

87. Статья 213 Уголовного кодекса, действующая на момент публикации, предусматривает:

«Хулиганство, то есть грубое нарушение общественного порядка, выражающее явное неуважение к обществу, совершённое: 

а) с применением оружия или предметов, используемых в качестве оружия;

б) по мотивам политической, идеологической, расовой, национальной или религиозной ненависти или вражды либо по мотивам ненависти или вражды в отношении какой-либо социальной группы;

в) на железнодорожном, морском, внутреннем водном или воздушном транспорте, а также на любом ином транспорте общего пользования, – наказывается штрафом в размере от трёхсот тысяч до пятисот тысяч рублей или в размере заработной платы или иного дохода осуждённого за период от двух до трёх лет, либо обязательными работами на срок до четырёхсот восьмидесяти часов, либо исправительными работами на срок от одного года до двух лет, либо принудительными работами на срок до пяти лет, либо лишением свободы на тот же срок.

2. То же деяние, совершённое группой лиц по предварительному сговору или организованной группой либо связанное с сопротивлением представителю власти либо иному лицу, исполняющему обязанности по охране общественного порядка или пресекающему нарушение общественного порядка, – наказывается штрафом в размере от пятисот тысяч до одного миллиона рублей или в размере заработной платы или иного дохода осуждённого за период от трёх до четырёх лет, либо принудительными работами на срок до пяти лет, либо лишением свободы на срок до семи лет».

88. В постановлении № 45 от 15 ноября 2007 г. «О судебной практике по уголовным делам о хулиганстве и иных преступлениях, совершённых из хулиганских побуждений» Верховный суд, в частности, заявил: 

«Человек проявляет явное неуважение к обществу преднамеренным нарушением общепризнанных норм и правил поведения, мотивированных желанием преступника противопоставить себя окружающим, демонстрируя пренебрежительное отношение к ним».

3. Административное право

89. Статья 5.26 Кодекса об административных правонарушениях, действующая до 29 июня 2013 г., предусматривает:

 «1. Воспрепятствование осуществлению права на свободу совести и свободу вероисповедания, в том числе принятию религиозных или иных убеждений или отказу от них, вступлению в религиозное объединение или выходу из него, – влечёт наложение административного штрафа на граждан в размере от ста до трёхсот рублей, [и наложение административного штрафа] на должностных лиц от трёхсот до восьмисот рублей.

2. Оскорбление религиозных чувств или осквернение предметов культа, знаков и эмблем, связанных с убеждениями, наказывается наложением административного штрафа в размере от пятисот до одной тысячи рублей».

4. Экстремистская деятельность

а) Закон о противодействии экстремистской деятельности 

90. Статья 1(1) Федерального закона № 114–ФЗ о противодействии экстремистской деятельности от 25 июля 2002 г. (Закон о противодействии экстремистской деятельности) определяет «экстремистскую деятельность (экстремизм)» следующим образом: 

«…насильственное изменение основ конституционного строя и нарушение целостности Российской Федерации;

публичное оправдание терроризма и иная террористическая деятельность;

возбуждение социальной, расовой, национальной или религиозной розни;

пропаганда исключительности, превосходства либо неполноценности человека по признаку его социальной, расовой, национальной, религиозной или языковой принадлежности или отношения к религии;

нарушение прав, свобод и законных интересов человека и гражданина в зависимости от его социальной, расовой, национальной, религиозной или языковой принадлежности или отношения к религии;

воспрепятствование осуществлению гражданами их избирательных прав и права на их участие в референдуме или нарушение тайны голосования, соединённые с насилием либо угрозой его применения;

воспрепятствование законной деятельности государственных органов, органов местного самоуправления, избирательных комиссий, общественных и религиозных объединений или иных организаций, соединённое с насилием либо угрозой его применения;

совершение преступлений по мотивам, указанным в пункте «е» части 1 статьи 63 УК РФ;

пропаганда и публичное демонстрирование нацистской атрибутики или символики либо атрибутики или символики, сходных с нацистской атрибутикой или символикой до степени смешения;

публичные призывы к осуществлению указанных деяний либо массовое распространение заведомо экстремистских материалов, а равно их изготовление или хранение в целях массового распространения;

публичное заведомо ложное обвинение лица, замещающего государственную должность Российской Федерации или государственную должность субъекта Российской Федерации, в совершении им в период исполнения своих должностных обязанностей деяний, указанных в настоящей статье и являющихся преступлением;

организация и подготовка указанных деяний, а также подстрекательство к их осуществлению;

финансирование указанных деяний либо иное содействие в их организации, подготовке и осуществлении, в том числе путём предоставления учебной, полиграфической и материально-технической базы, телефонной и иных видов связи или оказания информационных услуг».

91. Статья 1(3) Закона определяет «экстремистские материалы» следующим образом: 

«…предназначенные для обнародования документы либо информация на иных носителях, призывающие к осуществлению экстремистской деятельности либо обосновывающие или оправдывающие необходимость осуществления такой деятельности, в том числе труды руководителей национал-социалистской рабочей партии Германии, фашистской партии Италии, публикации, обосновывающие или оправдывающие национальное и (или) расовое превосходство либо оправдывающие практику совершения военных или иных преступлений, направленных на полное или частичное уничтожение какой-либо этнической, социальной, расовой, национальной или религиозной группы».

92. Статья 3 Закона определяет следующие основные направления борьбы с экстремистской деятельностью: 

«…принятие профилактических мер, направленных на предупреждение экстремистской деятельности, в том числе на выявление и последующее устранение причин и условий, способствующих осуществлению экстремистской деятельности;

выявление, предупреждение и пресечение экстремистской деятельности общественных и религиозных объединений, иных организаций, физических лиц».

93. Статья 12 запрещает использование сетей связи общего пользования для осуществления экстремистской деятельности:

«Запрещается использование сетей связи общего пользования для осуществления экстремистской деятельности. В случае, если сеть связи общего пользования используется для осуществления экстремистской деятельности, применяются меры, предусмотренные настоящим Федеральным законом, с учётом особенностей отношений, регулируемых законодательством Российской Федерации в области связи».

94. Статья 13 Закона, действовавшая на тот момент, предусматривала следующую ответственность за распространение экстремистских материалов: 

«На территории Российской Федерации запрещается распространение экстремистских материалов, а также их производство или хранение в целях распространения. В случаях, предусмотренных законодательством Российской Федерации, производство, хранение или распространение экстремистских материалов является правонарушением и влечёт за собой ответственность.

Информационные материалы признаются экстремистскими федеральным судом по месту их обнаружения, распространения или нахождения организации, осуществившей производство таких материалов, на основании заявления прокурора или при производстве по соответствующему делу об административном правонарушении, гражданскому, административному или уголовному делу.

Одновременно с решением о признании информационных материалов экстремистскими судом принимается решение об их конфискации.

Копия вступившего в законную силу решения о признании информационных материалов экстремистскими направляется судом в трёхдневный срок в федеральный орган государственной регистрации.

Федеральный список экстремистских материалов подлежит размещению в информационно-телекоммуникационной сети Интернет на официальном сайте федерального органа государственной регистрации. Указанный список также подлежит опубликованию в средствах массовой информации в установленном порядке.

Решение о включении информационных материалов в федеральный список экстремистских материалов может быть обжаловано в суде в порядке, установленном законодательством Российской Федерации».

b) Федеральный закон «Об информации, информационных технологиях и о защите информации»

95. Статья 10(1) и 10(6) Федерального закона № 149–ФЗ «Об информации, информационных технологиях и о защите информации» от 27 июля 2006 г., действовавшего на тот момент, гласит, что:

«1. В Российской Федерации распространение информации осуществляется свободно при соблюдении требований, установленных законодательством Российской Федерации.

<…>

6. Запрещается распространение информации, которая направлена на пропаганду войны, разжигание национальной, расовой или религиозной ненависти и вражды, а также иной информации, за распространение которой предусмотрена уголовная или административная ответственность».

c) Конституционный суд

96. В постановлении № 1053–O от 2 июля 2013 г. Конституционный суд вынес решение по жалобе, поданной К., который оспаривал конституционность статей 1(1) и 1(3), и 13(3) Закона о противодействии экстремистской деятельности. К. утверждал, что определения «экстремистская деятельность» и «экстремистские материалы» не были достаточно точными и поэтому были открыты для различных толкований и произвольного применения. К. также оспаривал право судов выносить постановление о конфискации материалов независимо от того, совершил ли владелец правонарушение.

97. Конституционный суд отметил, во-первых, что положения статей 1(1) и 1(3) Закона о противодействии экстремистской деятельности основаны на Конституции и поэтому не могут как таковые нарушать конституционные права. Что касается формулировки положений, то было указано, что законы должны быть сформулированы достаточно точно, чтобы люди могли соответствующим образом корректировать своё поведение, но это не исключает использования общепринятых понятий, значение которых должно быть ясным или из содержания самого закона, или с помощью, в частности, судебного толкования. В этой связи Конституционный суд сослался на прецедентную практику Суда (в частности, Кантони против Франции (Cantoni v. France), 15 ноября 1996 г., «Отчёты о постановлениях и решениях» 1996–V; Коэме и другие против Бельгии (Coëme and Others v. Belgium), № 32492/96 и ещё 4, ECHR 2000–VII; Ашу против Франции (Achour v. France), (БП), № 67335/01, ECHR 2006–IV и Хухтамяки против Финляндии (Huhtamäki v. Finland), № 54468/09, 6 марта 2012 г.). 

98. Конституционный суд заявил, что, применяя статьи 1(1) и 1(3) Закона о противодействии экстремистской деятельности, суды должны были определить, с учётом конкретных обстоятельств каждого дела, противоречит ли рассматриваемая деятельность или материал конституционному запрету на разжигание ненависти или вражды, и содержит ли пропаганду, касающуюся превосходства по признаку социального положения, расы, этнического происхождения, религии или языка. В то же время ограничение свободы мысли и религии и свободы выражения мнений не должно основываться исключительно на том, что данная деятельность или информация не соответствуют традиционным взглядам и мнениям или противоречат моральным и/или религиозным предпочтениям. В этой связи Конституционный суд сослался на прецедентную практику Суда (в частности, Хэндисайд против Соединённого Королевства (Handyside v. the United Kingdom), 7 декабря 1976 г., серия А, № 24; Отто-Премингер-Институт против Австрии (Otto-Preminger-Institut v. Austria), 20 сентября 1994 г., серия А, № 295–A, и Уингров против Соединённого Королевства (Wingrove v. the United Kingdom), 25 ноября 1996 г., Отчёты 1996–V). 

99. Что касается статьи 13(3), то Конституционный суд установил, что конфискация информационных материалов, признанных экстремистскими на основании судебного решения, не была связана с какой-либо формой ответственности и не представляла собой наказание, а применялась государством в качестве особой меры по борьбе с экстремизмом и была направлена на его предотвращение. 

100. Таким образом, Конституционный суд постановил, что оспариваемые положения не могут считаться неконституционными, и отклонил жалобу как неприемлемую. 


B. Соответствующие международные материалы

1. Совет Европы

а) Венецианская комиссия 

101. Европейская комиссия за демократию через право (Венецианская комиссия) в своём докладе «Соотношение свободы выражения мнений и свободы религии: проблема регулирования и обвинений в богохульстве, религиозном оскорблении и подстрекательстве к религиозной ненависти», принятом на 76-м пленарном заседании в Венеции 17–18 октября 2008 г., (CDL-AD(2008)026, Report of the Venice Commission), заявила, что, хотя подстрекательство к религиозной ненависти должно быть объектом уголовных санкций (§ 89), они неуместны в отношении оскорбления религиозных чувств и тем более в отношении богохульства (§ 92). 

102. Мнение № 660/2011 о федеральном законе «О противодействии экстремистской деятельности» Российской Федерации, принятое Венецианской комиссией на 91-ом пленарном заседании, состоявшемся в Венеции 15–16 июня 2012 г. (CDL‑AD(2012)016-e (Opinion of the Venice Commission)) содержало, в частности, следующие заключения и выводы: 

 «30. Венецианская комиссия отмечает, что определения «основных понятий» «экстремизма» («экстремистская деятельность (экстремизм)», «экстремистская организация» и «экстремистские материалы») не дают общие характеристики экстремизма как понятия. Наоборот, в Законе перечисляется очень разнообразный спектр действий, которые рассматриваются как «экстремистская деятельность», или «экстремизм». Из этого следует, что, в соответствии с Законом, экстремистской деятельностью считаются и попадают в категорию экстремизма только действия, определённые в статье 1(1), и экстремистскими считаются только те организации, которые определены в статье 1(2), и материалы, которые определены в статье 1(3). 

31. Тем не менее у Комиссии имеются сильные сомнения по поводу правомерности включения некоторых видов деятельности в список «экстремистских». И действительно, тогда как некоторые определения ссылаются на понятия, которые относительно хорошо определены в других законодательных актах Российской Федерации, некоторые другие определения, приведённые в статье 1, слишком широки, недостаточно ясны и допускают различное толкование. Кроме того, тогда как определение «экстремизма», приведённое в Шанхайской конвенции, – как и определения «терроризма» и «сепаратизма», – содержит в качестве существенного элемента применение насилия, по-видимому, некоторые виды деятельности, определяемые как «экстремистские», не содержат в себе элемент насилия. 

<…>

35. В пункте 3 статьи 1(1) экстремистская деятельность определена менее чётким образом, чем в предыдущей редакции Закона (2002 г.). В редакции Закона 2002 г. деятельность, чтобы попасть под определение, должна быть «связанной с насилием или призывами к насилию». Однако текущее определение («возбуждение социальной, расовой, национальной или религиозной розни») не упоминает признак насилия, так как он был изъят. Согласно отчётам неправительственных организаций, это привело на практике к применению суровых антиэкстремистских мер на основании Закона об экстремизме и (или) Уголовного кодекса. Венецианская комиссия напоминает, что, как указывается в её Отчёте, посвящённом отношениям между свободой выражения мнения и свободой религии, язык вражды и возбуждение вражды не подлежат защите в соответствии со статьёй 10 Конвенции и оправдывают уголовное преследование. Комиссия отмечает, что подобное поведение криминализуется в соответствии со статьёй 282 Уголовного кодекса РФ и что, в соответствии со статьёй 282.2, применение насилия или угроза его применения при совершении данного преступления является отягчающим обстоятельством.

36. Венецианская комиссия придерживается мнения, что для того чтобы «возбуждение социальной, расовой, национальной или религиозной розни» считалось «экстремистской деятельностью», в определении должен явно упоминаться элемент насилия. В результате будет соблюдён единообразный подход во всех определениях, включённых в статью 1(1), определения будут приведены в соответствие с Уголовным кодексом и инструкциями Пленума Верховного Суда, и будет достигнуто большее соответствие понятию «экстремизма», приведённому в Шанхайской конвенции.

<…>

41. В пункте 5 статьи 1(1) объединён целый ряд критериев экстремистской деятельности, по которым сложно определить, в каком их сочетании на них распространяется Закон. Требуется разъяснение того, с каким намерением это было внесено. Если нарушение прав и свобод человека «в зависимости от его социальной, расовой, национальной, религиозной или языковой принадлежности или отношения к религии» в отсутствие какого-либо насильственного элемента является экстремистской деятельностью, то данная категория, очевидно, слишком широкая.

42. Аналогичным образом в пункте 10 подстрекательство к экстремистской деятельности само по себе является экстремистской деятельностью. Это положение является проблематичным в той мере, в какой некоторые перечисленные выше виды деятельности, как указывалось выше, не должны вообще относиться к категории экстремистской деятельности.

<…>

47. В этом положении [в статье 1(3)] «экстремистские материалы» определяются не только как документы, которые были опубликованы, но также как и предназначенные для обнародования документы либо информация, призывающие к осуществлению экстремистской деятельности (это, скорее всего, следует понимать как ссылку на определение такой деятельности в статье 1(1)) либо как оправдание необходимости такой деятельности. Особое упоминание «трудов руководителей национал-социалистской рабочей партии Германии, фашистской партии Италии…» во второй части нормы способствует лучшему пониманию первой части, если работы идеологов фашизма и нацизма упоминаются как примеры. Упоминание нацизма и фашизма оправдано и понятно ввиду исторического опыта России; сходные положения можно найти в законодательствах иных стран, которые перенесли нацистскую или фашистскую оккупацию и правление. 

<…>

49. Учитывая широкое и довольно неточное определение «экстремистских документов» (статья 1(3)), Венецианская комиссия озабочена отсутствием в Законе каких-либо критериев или указаний по поводу того, каким образом документы могут быть отнесены к экстремистским, и считает, что это открывает дорогу к злоупотреблениям. На основании официальных источников Комиссия осведомлена о том, что решения судов неизменно основываются на экспертизе рассматриваемых материалов и на том, что их можно обжаловать. Тем не менее она полагает, что в отсутствие в Законе ясных критериев остаётся слишком широкий простор для оценок и субъективных толкований как в плане оценки материалов, так и в плане применения соответствующей судебной процедуры. Согласно неправительственным источникам, существование федерального списка экстремистских материалов привело к применению в последние годы непропорциональных антиэкстремистских мер. Для вынесения полных комментариев Комиссии необходима информация о том, как составляется и корректируется этот список. 

<…>

56. Комиссия также отмечает, что Закон не предоставляет человеку, получающему предостережение, какую-либо процедуру, с помощью которой он мог бы опровергнуть имеющиеся у Генерального прокурора свидетельства в момент вынесения предостережения, хотя отмечается, что статья 6 Закона позволяет обжаловать предостережение в суде. Также Комиссия отмечает, что, в соответствии с законом «О прокуратуре Российской Федерации», предостережение о недопустимости нарушения закона можно обжаловать не только в суде, но и у вышестоящего прокурора. 

<…>

61. …С точки зрения Комиссии, Закон необходимо детализировать в отношении процедур, гарантирующих эффективное использование права на обжалование как вынесенного предостережения или предупреждения, так и решения о ликвидации или приостановке деятельности в независимом и беспристрастном суде, как предусмотрено Статьёй 6 Конвенции.

 <…>

63. …Одновременно с этим вызывает озабоченность то, что в результате расплывчатости положений Закона и обширного простора для действий, оставляемого правоприменителям, оказывается неправомерное давление на организации гражданского общества, средства массовой информации и отдельных лиц, что, несомненно, вредит свободной и эффективной реализации прав человека и основных свобод.

<…>

65. …Следовательно, чтобы предостережения и предупреждения или любые иные антиэкстремистские меры полностью соответствовали требованиям Статей 10 и 11 Конвенции, насущно необходимо обеспечить, чтобы любые ограничения основных прав, следующие из них, были вызваны настоятельной общественной необходимостью, были пропорциональны в контексте ЕКЗПЧ и были чётко определены законом. Для этого необходимо исправить соответствующие положения Закона об экстремизме.

<…>

73. Венецианская комиссия осознаёт, с какими вызовами сталкиваются российские власти в их законных усилиях по противостоянию экстремизму и иным подобным угрозам. Она памятует о том, что в своей недавней рекомендации, посвящённой борьбе с экстремизмом, Парламентская ассамблея Совета Европы выразила озабоченность по поводу трудностей борьбы с экстремизмом и его новейших форм и призвала страны Совета Европы предпринять решительные действия в этой сфере, «обеспечивая при этом строжайшее соблюдение прав человека и верховенство закона».

 74. Тем не менее то, как достигается эта цель в соответствии с Законом об экстремизме, вызывает вопросы. С точки зрения Комиссии, Закон об экстремизме, вследствие широкого и неточного словоупотребления, в особенности в «основных понятиях», определяемых в Законе, таких как определение «экстремизма», «экстремистской деятельности», «экстремистских организаций» или «экстремистских материалов», предоставляет слишком широкое усмотрение в своём толковании и применении, что ведёт к произволу.

75. По мнению Комиссии, не вся деятельность, которая определена в Законе как экстремистская и которая даёт властям основание принимать меры профилактики и пресечения, содержит в себе элемент насилия и определена с достаточной чёткостью, чтобы человек мог регулировать своё поведение или деятельность организации с целью избежать применения подобных мер. В тех случаях, когда определениям недостаёт необходимой точности, закон, – такой, как Закон об экстремизме, который затрагивает область очень чувствительных прав и несёт в себе потенциальную опасность для индивидуумов и НКО, – может трактоваться таким образом, что это окажет негативное влияние. Уверения властей относительно того, что негативных эффектов удастся избежать благодаря инструкциям Верховного Суда, толкованию Института законодательства и сравнительного правоведения и благим намерениям, недостаточны, чтобы соответствующие международные требования были удовлетворены.

76. Конкретные инструменты, предусмотренные Законом для противодействия экстремизму, то есть предостережения и предупреждения в письменной форме, и связанные с ними меры наказания (ликвидация и (или) запрет деятельности общественных, религиозных или иных организаций, закрытие средств массовой информации) рождают вопросы, касающиеся свободы объединений и свободы выражения мнения, которые гарантируются ЕКЗПЧ и требуют внесения адекватных поправок.

77. Венецианская комиссия напоминает, что чрезвычайно важно в законе, – таком, как Закон об экстремизме, в соответствии с которым на основные права могут быть наложены суровые ограничения, – соблюсти подход с проявлением постоянства и пропорциональности, что позволило бы избежать любого произвола. Как таковой Закон об экстремизме может способствовать наложению несоразмерных ограничений на основные права и свободы, которые гарантируются Европейской конвенцией о защите прав человека (в особенности Статьями 6, 9, 10 и 11), и нарушению принципов законности, необходимости и соразмерности. В свете вышеизложенных комментариев Венецианская комиссия рекомендует исправить этот существенный недостаток в отношении определений и инструментов, предоставляемых Законом, чтобы привести их в соответствие с Европейской конвенцией о защите прав человека».

 b) Общеполитическая Рекомендация ЕКРН № 15 о борьбе с языком ненависти 

103. Соответствующие части общеполитической Рекомендации № 15 о борьбе с языком ненависти, принятой Европейской комиссией против расизма и нетерпимости (ЕКРН) 8 декабря 2015 г., содержат следующие положения:

«Принимая во внимание, что применительно к настоящей Общеполитической рекомендации язык ненависти следует понимать как защиту, поощрение или подстрекательство, в любой форме, к унижению, вражде или поношению какого-либо лица или группы лиц, а также как любое проявление притеснений, оскорблений, создания негативных стереотипов, стигматизации или угроз в отношении такого лица или лиц и любое оправдание всех перечисленных форм выражения по признаку расы, происхождения, национальной или этнической принадлежности, возраста, инвалидности, языка, религии или убеждений, пола, гендера, гендерной идентичности, сексуальной ориентации и других личных характеристик или статуса;

признавая, что язык ненависти может приобретать форму публичного отрицания, тривиализации, обоснования или оправдания преступлений геноцида, преступлений против человечности или военных преступлений, в отношении которых суды признали, что они имели место, и героизации лиц, осуждённых за совершение таких преступлений;

признавая также, что формы выражения мнения, которые оскорбляют, шокируют или беспокоят, не должны только на этом основании приравниваться к языку ненависти, и что действия против использования языка ненависти должны служить делу защиты лиц и групп лиц, а не конкретным убеждениям, идеологиям или религиям;

<…>

14. Далее в Рекомендации признается, что в некоторых случаях отличительной чертой использования языка ненависти является то, что он может быть направлен на подстрекательство или что можно обоснованно ожидать, что он будет иметь эффект подстрекательства к совершению актов насилия, запугивания, вражды или дискриминации тех, на кого он нацелен. Как ясно из приведённого выше определения, элемент подстрекательства подразумевает либо наличие ясного намерения совершить акты насилия, запугивания, вражды или дискриминации, либо неизбежный риск таких актов, происходящих вследствие использования определённого языка ненависти.

<…>

16. …Для оценки того, имеется или не имеется риск совершения соответствующих действий, необходимо учитывать конкретные обстоятельства использования языка ненависти. В частности, следует рассмотреть: a) контекст, в котором используется рассматриваемый язык ненависти (в частности, существует ли уже в обществе серьёзная напряжённость, c которой связан язык ненависти); b) способность лица, использующего язык ненависти, оказать влияние на других лиц (например, в силу того, что эти лица являются политическими, религиозными или общественными деятелями); c) природа и сила используемого языка (например, является ли он провокационным и прямым, используется ли ложная информация, создание негативных стереотипов и стигматизация, или способен ли используемый язык побуждать к актам насилия, запугивания, вражды или дискриминации); d) контекст конкретных замечаний (являются ли они единичным случаем или высказывались несколько раз, и можно ли считать, что они уравновешиваются другими заявлениями того же или другого лица, особенно в ходе дебатов); e) используемая среда или средство информации (возможен ли немедленный ответ аудитории, например, на интерактивном мероприятии) и f) качества аудитории (имеются ли средства и склонность или восприимчивость к участию в актах насилия, запугивания, вражды или дискриминации)».

2. Организация Объединённых Наций

а) Международный пакт о гражданских и политических правах

104. Соответствующие положения Международного пакта о гражданских и политических правах 1966 г. (МПГПП) предусматривают:

Статья 19

«1. Каждый человек имеет право беспрепятственно придерживаться своих мнений.

2. Каждый человек имеет право на свободу выражения; это право включает свободу искать, получать и распространять информацию и идеи любого рода независимо от границ, устно, письменно или печатно, в форме искусства или через любые другие средства массовой информации по своему выбору.

3. Пользование предусмотренными в пункте 2 настоящей статьи правами налагает особые обязанности и особую ответственность. Оно может быть, следовательно, сопряжено с некоторыми ограничениями, которые, однако, должны быть установлены законом и являться необходимыми:

a) для уважения прав и репутации других лиц;

b) для охраны государственной безопасности, общественного порядка, здоровья или нравственности населения.

Статья 20

1. Всякая пропаганда войны должна быть запрещена законом.

2. Всякое выступление в пользу национальной, расовой или религиозной ненависти, представляющее собой подстрекательство к дискриминации, вражде или насилию, должно быть запрещено законом».

 b) Совет по правам человека ООН

105. Соответствующие части доклада Специального докладчика по вопросу о свободе религии или убеждений Асмы Джахангир и Специального докладчика по вопросу о современных формах расизма, расовой дискриминации, ксенофобии и связанной с ними нетерпимости Дуду Дьен в соответствии с решением 1/107 Совета по правам человека о разжигании расовой и религиозной ненависти и поощрении терпимости (A / HRC / 2/3 от 20 сентября 2006 г., HRC 2006 Report) гласят:

«47. Специальный докладчик отмечает, что статья 20 Пакта была составлена в исторических условиях, отмеченных ужасными преступлениями нацистского режима во время Второй мировой войны. Порог деяний, упоминаемых в статье 20, довольно высок, поскольку они должны представлять собой выступления в пользу национальной, расовой или религиозной ненависти. Соответственно, Специальный докладчик считает, что в соответствии со статьёй 20 запрещаться должны лишь такие формы самовыражения, которые представляют собой подстрекательство к неизбежным актам насилия или дискриминации в отношении конкретных лиц или групп.

50. Внутренние и региональные судебные органы, там, где они существуют, часто стремятся к сохранению хрупкого равновесия между конкурирующими правами, что особенно затруднительно в отношении убеждений и свободы религии. При наличии двух конкурирующих прав региональные органы часто передают вопрос об установлении рамок их действия на усмотрение национальных властей, а в случаях религиозной восприимчивости они, как правило, оставляют несколько более широкие рамки применения, хотя любое решение об ограничении какого-либо из прав человека должно отвечать критериям пропорциональности. На глобальном уровне не хватает достаточного взаимопонимания для установления рамок оценки. На глобальном уровне любая попытка снизить порог до уровня ограничений, предусмотренных в статье 20 Пакта, не только приведёт к сужению границ свободы самовыражения, но также и ограничит саму свободу религии или убеждений. Такая попытка может стать контрпродуктивной и способствовать созданию атмосферы религиозной нетерпимости».

106. Соответствующие части доклада Специального докладчика по вопросу о поощрении и защите права на свободу мнений и их свободное выражение Франка Ла Рю, представленного в соответствии с резолюцией 16/4 Совета по правам человека (A/67/357, 7 сентября 2012 г.), изложены следующим образом:

 «46. Хотя некоторые из перечисленных выше понятий могут пересекаться, но Специальный докладчик считает, что следующие элементы являются наиболее существенными при определении того, является ли то или иное выступление подстрекательством к ненависти: реальная и непосредственная опасность насилия в результате выступления; намерения выступающего в плане подстрекательства к дискриминации, вражде или насилию и тщательное рассмотрение судебно-правовых аспектов того контекста, в котором была выражена ненависть, с учётом того, что международное право запрещает некоторые формы выступления из-за их последствий, а не из-за их содержания как такового, поскольку некие аспекты, являющиеся глубоко оскорбительными в одном сообществе, могут не быть таковыми в другом. Соответственно, любая контекстуальная оценка должна включать в себя рассмотрение различных факторов, в том числе наличие моделей напряжённости в отношениях между религиозными или расовыми общинами, дискриминацию в отношении целевой группы, тон и содержание речи, лицо, разжигающее ненависть, и средства распространения выражения ненависти. Например, заявление, выложенное человеком для небольшой и ограниченной группы пользователей социальной сети Facebook, не имеет такого же веса, как заявление, опубликованное на каком-либо известном веб-сайте. Аналогичным образом художественное выражение следует рассматривать со ссылкой на его художественную ценность и контекст, учитывая, что искусство может быть использовано, чтобы вызвать сильные чувства без намерения подстрекательства к насилию, дискриминации или вражде.

47. Кроме того, хотя государства обязаны принимать меры для того, чтобы всякое выступление в пользу национальной, расовой или религиозной ненависти, представляющее собой подстрекательство к дискриминации, вражде или насилию, было запрещено законом в соответствии со статьёй 20(2) Пакта, не существует никаких требований к уголовной ответственности за такое выступление. Специальный докладчик подчёркивает, что преследоваться по уголовному праву должны только серьёзные и экстремальные случаи подстрекательства к ненависти, превышающие порог из семи критериев». 

 c) Комитет по правам человека

107. Соответствующая часть Замечания общего порядка № 34, статья 19 «Свобода мнений и их выражения» от 12 сентября 2011 г. гласит:

«22. Ограничения могут устанавливаться исключительно при соблюдении особых условий, предусмотренных в пункте 3: ограничения «должны быть установлены законом»; они могут устанавливаться лишь на основаниях, предусмотренных в подпунктах a и b пункта 3, и должны строго отвечать требованию необходимости и соразмерности. Не допускаются никакие ограничения, установленные на основаниях, не содержащихся в пункте 3, даже если такие основания будут оправдывать ограничения в отношении других прав, защищаемых Пактом. Ограничения могут устанавливаться лишь для тех целей, для которых они предназначены, и они должны быть прямо связаны с конкретной целью, достижение которой они преследуют…

46. Государствам-участникам следует обеспечивать совместимость антитеррористических мер с пунктом 3. Такие правонарушения, как «поощрение терроризма» и «экстремистская деятельность», а также правонарушения «восхваления», «прославления» или «оправдания» терроризма должны иметь чёткие определения для гарантии того, что их применение не ведёт к неуместному или несоразмерному вмешательству в осуществление права на свободу выражения мнения. Кроме того, следует избегать чрезмерных ограничений на доступ к информации. СМИ играют ключевую роль при предоставлении населению информации о террористических действиях, поэтому нельзя допускать неправомерного ограничения их работы. В связи с этим журналисты не должны подвергаться наказаниям за то, что они законно выполняют свои функции.

48. Запреты на разные формы неуважения к какой-либо религии или другим системам убеждений, в том числе законы о богохульстве, являются несовместимыми с Пактом за исключением отдельных случаев, предусмотренных в пункте 2 статьи 20 Пакта. Такие запреты должны также строго соответствовать требованиям пункта 3 статьи 19, а также статей 2, 5, 17, 18 и 26. Так, например, недопустимо, чтобы в каких-либо подобных законах содержалась дискриминация в пользу или против одной или нескольких религиозных систем или систем убеждений, либо в отношении их приверженцев по сравнению с приверженцами других систем, а также религиозных верующих по сравнению с неверующими. Кроме того, нельзя допускать, чтобы такие запреты препятствовали критике религиозных лидеров и высказыванию замечаний по поводу религиозных доктрин и догматов веры...

50. Статьи 19 и 20 совместимы друг с другом и дополняют одна другую. На все деяния, о которых идёт речь в статье 20, распространяются ограничения, предусмотренные в пункте 3 статьи 19. Любое ограничение, обоснованное статьёй 20, должно также соответствовать пункту 3 статьи 19».

 d) Комитет по ликвидации расовой дискриминации

108. Соответствующая часть Общей рекомендации № 35 «Борьба с ненавистническими высказываниями расистского толка» от 12 сентября 2011 г. гласит:

 «20. Комитет с озабоченностью отмечает, что пространные и размытые ограничения свободы слова используются в нарушение прав групп, охраняемых Конвенцией. Государствам-участникам следует чётко формулировать основания ограничения свободы слова в соответствии со стандартами Конвенции и их толкованием в настоящей рекомендации. Комитет подчёркивает, что меры по мониторингу и борьбе с ненавистническими высказываниями расистского толка не должны использоваться в качестве предлога для ограничения свободы выражения справедливых протестов, социального недовольства или оппозиционного мнения». 

 e) Управление Верховного комиссара по правам человека

109. Совместное представление Хайнера Билефельдта, Специального докладчика по вопросу о свободе религии или убеждений, Франка Ля Рю, Специального докладчика по вопросу о поощрении и защите права на свободу мнений и их свободное выражение, и Гитху Муйгаи, Специального докладчика по вопросу о современных формах расизма, расовой дискриминации, ксенофобии и связанной с ними нетерпимости Управления Верховного комиссара по правам человека (УВКПЧ) для Семинара экспертов по вопросу о запрещении подстрекательства к национальной, расовой или религиозной ненависти (Семинар экспертов для Европы, 9–10 февраля 2011 г., Вена), в котором упоминались «объективные критерии для предотвращения произвольного применения национальных правовых стандартов, касающихся подстрекательства к расовой или религиозной ненависти», гласит, что одним из таких критериев является следующий: 

«Общественное намерение разжигания дискриминации, враждебности или насилия должно присутствовать при наказании за разжигание ненависти».

110. Рабатский план действий по запрещению пропаганды национальной, расовой или религиозной ненависти, которая представляет собой подстрекательство к дискриминации, вражде или насилию, Выводы и рекомендации четырёх региональных экспертных совещаний, организованных УВКПЧ в 2011 г. (Рабатский план действий), был принят экспертами в Рабате, Марокко, 5 октября 2012 г. Соответствующие части Плана гласят:

«Дискуссии в ходе различных совещаний продемонстрировали отсутствие правового запрета на возбуждение ненависти в сводах законов многих государств по всему миру. Кроме того, законодательства, запрещающие возбуждение ненависти, непоследовательны в терминологии, которая часто не согласуется со статьёй 20 МПГПП. Чем шире определение возбуждения ненависти в законодательстве страны, тем больше возникает возможностей для произвольного применения этих законов. Терминология, связанная с преступлениями в области возбуждения национальной, расовой или религиозной ненависти, различна в разных странах и становится все более расплывчатой, по мере того как законодательство пополняется новыми категориями ограничений в области свободы выражения мнений. Это увеличивает риск неверного толкования статьи 20 МПГПП и появления дополнительных ограничений на свободу выражения мнения, не оговорённых в статье 19 МПГПП».

3. Другие международные материалы

а) Шанхайская конвенция о борьбе с терроризмом, сепаратизмом и экстремизмом от 15 июня 2001 г. (Шанхайская конвенция)

111. Статья 1(3) Шанхайской конвенции, ратифицированной Российской Федерацией в октябре 2010 г., даёт следующее определение «экстремизма»: 

 «„Экстремизм“ – какое‑либо деяние, направленное на насильственный захват власти или насильственное удержание власти, а также на насильственное изменение конституционного строя государства, а равно насильственное посягательство на общественную безопасность, в том числе организация в вышеуказанных целях незаконных вооружённых формирований или участие в них».

 b) Совместная декларация о диффамации религий и антитеррористическом и антиэкстремистском законодательстве

112. 9 декабря 2008 г. Специальный докладчик Организации Объединённых Наций по вопросу о поощрении и защите права на свободу мнений и их свободное выражение, Представитель Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ) по вопросам свободы средств массовой информации, Специальный докладчик по вопросам свободы выражения мнения Организации американских государств (ОАГ), Специальный докладчик по вопросам свободы выражения мнения и свободного доступа к информации Африканской комиссии по правам человека и народов (АКПЧН) приняли совместную декларацию, которая в соответствующей части гласит:

Оскорбление религий

«Понятие «оскорбление религий» противоречит международным стандартам в отношении оскорблений, которые направлены на защиту репутации граждан, тогда как религии, как и все убеждения, не могут быть признаны обладающими собственной репутацией.

Ограничения на свободу выражения мнения должны быть сведены в своём объёме к защите от нарушения индивидуальных прав и социальных интересов, и не должны ни при каких обстоятельствах использоваться для защиты определённых институтов или абстрактных понятий, концепций или убеждений, в том числе религиозных.

Ограничения на свободу выражения мнения в целях предотвращения нетерпимости должны касаться исключительно случаев разжигания национальной, расовой или религиозной вражды, которые являются подстрекательством к дискриминации, вражде или насилию.

Международные организации, в том числе Генеральная ассамблея Организации Объединённых Наций и Совет по правам человека, должны отказаться от дальнейшего принятия заявлений в поддержку идеи об «оскорблении религий». 

Антитеррористическое законодательство

Под определение терроризма, по меньшей мере в той его части, которая применяется в контексте ограничений свободы выражения мнения, должны попадать только насильственные преступления с целью достижения идеологических, религиозных, политических или организованно-преступных целей и для оказания влияния на органы государственной власти посредством запугивания общественности.

Криминализация высказываний о терроризме должна быть ограничена случаями намеренного подстрекательства к терроризму, понимаемого как прямой призыв к совершению террористической деятельности, который непосредственно ведёт к увеличению вероятности совершения террористического акта либо к фактическому участию в террористических актах (например, через руководство ими). Расплывчатые понятия, в частности, «оказание информационной поддержки» терроризму или экстремизму, «прославление» или «содействие распространению» терроризма или экстремизма, и простой повтор заявлений террористов, который сам по себе не является подстрекательством, не должны приводить к уголовным преследованиям.

В рамках антитеррористического и антиэкстремистского законодательства необходимо уважать роль СМИ как основного носителя свободы выражения мнения и информирования общественности. Общественность имеет право знать о совершении террористических актов, а СМИ не могут нести ответственность за предоставление такой информации.

В контексте антитеррористических действий, как и в любое другое время, должны действовать обычные правила защиты конфиденциальности источников журналистской информации, в том числе правило о том, что данный принцип может быть отменён только решением суда на основании того факта, что доступ к источнику информации необходим для защиты имеющего превалирующее значение общественного интереса или права гражданина, которые нельзя защитить иным способом».

c) Кемденские принципы

113. Неправительственная организация Артикль 19: Всемирная кампания за свободу выражения мнения (Артикль 19) подготовила Кемденские принципы по свободе выражения мнения и равенству на основе дискуссий с участием группы высокопоставленных должностных лиц ООН и других организаций, учёных и экспертов по международному законодательству по правам человека в области свободы выражения мнения и равенства во время встречи в Лондоне 11 декабря 2008 г. и 23–24 февраля 2009 г. (Кемденские принципы). В соответствующей части они содержат следующее:

Принцип 12. Разжигание ненависти

«12.1. Все страны должны принять законодательства, запрещающие любую пропаганду национальной, расовой или религиозной ненависти, что является подстрекательством к дискриминации, вражде или насилию (язык ненависти). Национальные законодательные системы должны разъяснить, напрямую или через официальное толкование, что: 

i) термины «ненависть» и «вражда» применяются в отношении к интенсивному и иррациональному чувству неприязни к определённой группе; 

ii) термин «пропаганда» должен быть понят как намерение публично возбудить ненависть к определённой группе;

iii) термин «подстрекательство» относится к заявлениям о национальных, расовых или религиозных группах, которые создают непосредственную угрозу дискриминации, вражды или насилия против лиц, принадлежащих к этим группам;

iv) продвижение разными общинами позитивного чувства групповой идентичности не представляет собой язык ненависти. 

<…>

12.3. Страны не должны запрещать критику или обсуждения отдельных идей, верований, идеологий, религий или религиозных институтов, кроме тех случаев, когда эти заявления составляют язык ненависти, как это определено в Принципе 12.1. 

<…>

12.5. Страны должны пересмотреть свои правовые системы, чтобы убедиться, что любые акты, регулирующие язык ненависти, соответствуют вышеуказанному».



ПРАВО

I. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ВОЗРАЖЕНИЯ ПРАВИТЕЛЬСТВА

A. Дата подачи жалобы

114. Правительство оспорило дату подачи настоящей жалобы. Оно утверждало, что сопроводительное письмо от 19 июня 2012 г., направленное представителями Заявителей, – г-жой Волковой, г-ном Полозовым и г-ном Фейгиным – не следует принимать во внимание, поскольку они не представили Суду все необходимые документы. В то же время Правительство указало, что сопроводительное письмо в Суд, направленное г-жой Хруновой от 19 октября 2012 г., было только от имени третьего Заявителя, и утверждало, что именно Суд пригласил её действовать от имени всех трёх Заявителей. С учётом вышеизложенного Правительство утверждало, что соблюдение шестимесячного срока следует рассматривать в отношении каждого Заявителя в отдельности.

115. Заявители утверждали, что их представители направили сопроводительное письмо от 19 июня 2012 г. от их имени в соответствии с их инструкциями. Тот факт, что они позже решили отказаться от помощи этих представителей и использовать других адвокатов, не может повлиять на действительность сопроводительного письма. 

116. Суд отмечает, что 19 июня 2012 г. он получил сопроводительное письмо о предполагаемых нарушениях прав Заявителей, гарантированных статьями 3, 5, 6 и 10 Конвенции, в связи с уголовным преследованием за выступление 21 февраля 2012 г. Сопроводительное письмо было отправлено от имени трёх Заявителей их представителями г-ми Волковой, Полозовым и Фейгиным. К письму были приложены формы полномочий.

117. 21 августа 2012 г. Европейский суд получил бланк жалобы от 16 августа 2012 г., направленный от имени Заявителей их представителями г-жой Волковой, г-ном Полозовым и г-ном Фейгиным. Вышеуказанные доводы были подробно изложены в жалобе. 

118. 29 октября 2012 г. Европейский суд получил сопроводительное письмо, направленное от имени третьего Заявителя г-жой Хруновой. В письме от 31 октября 2012 г. Суд сообщил г-же Хруновой, что он уже зарегистрировал жалобу, поданную от имени трёх Заявителей, и попросил её уточнить, собирается ли она представлять их всех или только третьего Заявителя. В письме от 12 декабря 2012 г. г-жа Хрунова сообщила суду, что собирается представлять всех трёх Заявителей. Заявители впоследствии представили Суду формы полномочий в отношении г-жи Хруновой, г-на Ю. Грозева и г-на Д. Гайнутдинова, которые в дальнейшем направили в Суд доводы от своего имени. В частности, дополнительная часть жалобы от 6 февраля 2013 г., в которой были детализированы жалобы по статьям 3, 5, 6 и 10 Конвенции, была подана от имени трёх Заявителей г-жой Хруновой и г-ном Ю. Грозевым (см. пункт 116 выше). 

119. Европейский суд отмечает, что тот факт, что Заявители решили сменить своих представителей в ходе разбирательства, не имеет отношения к действительности утверждений, представленных первой группой представителей. Соответственно, Суд считает 19 июня 2012 г. датой подачи жалоб по статьям 3, 5, 6 и 10 в отношении уголовного преследования за выступление 21 февраля 2012 г. в отношении трёх Заявителей в соответствии с пунктом 5 Правила 47 Регламента Суда в его нынешнем виде. 

120. В то же время Европейский суд отмечает, что первый и второй Заявители в качестве дополнения подали 29 июля 2013 г. новую жалобу, составленную г-ном Д. Гайнутдиновым от их имени, о запрете видеозаписей их выступлений, размещённых в интернете, в свете статьи 10 Конвенции. Соответственно, Суд считает 29 июля 2013 г. датой подачи жалобы первым и вторым Заявителями. 


B. Юридическое представительство

121. Принимая во внимание тот факт, что 14 июня 2014 г. третья Заявительница отозвала доверенность в отношении г-жи Хруновой, а г-н Ю. Грозев и она представляли свои доводы в ответ на замечания Правительства, последнее оспорило обоснованность этих замечаний, принимая во внимание пункт 2 Правила 36 Регламента Суда, который предусматривает: 

 «После уведомления Высокой Договаривающейся Стороны-ответчика, согласно подпункту (b) пункта 2 Правила 54 о поступлении жалобы, заявитель должен быть представлен в соответствии с пунктом 4 настоящего Правила, если только Председатель Палаты не примет иного решения». 

122. Суд отмечает, что 24 сентября 2014 г. Председатель секции, которому было поручено рассмотрение дела, предоставил третьему Заявителю право участвовать в разбирательстве в Суде, о чем Суд уведомил Правительство письмом от 29 сентября 2014 г. Таким образом, возражение Правительства было отклонено. 


II. ПРЕДПОЛАГАЕМОЕ НАРУШЕНИЕ СТАТЬИ 3 КОНВЕНЦИИ

123. Заявители жаловались на то, что условия их перевозки на судебные слушания и обратно и обращение с ними в дни слушаний были бесчеловечными и унижающими достоинство. Они также жаловались на то, что их держали в стеклянном помещении в зале суда под усиленной охраной и на глазах у публики, что было унижающим достоинство условием, нарушающим статью 3 Конвенции. Это положение гласит следующее: 

«Никто не должен подвергаться ни пыткам, ни бесчеловечному или унижающему достоинство обращению или наказанию».


A. Доводы сторон

1. Доводы Правительства 

124. Правительство оспорило довод Заявителей. Оно заявило, что условия перевозки были в полном соответствии со статьёй 33 Федерального закона № 103–ФЗ от 15 июля 1995 г. «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений». Во время суда было много людей в здании и вокруг него, и некоторые из них имели агрессивное отношение либо к Заявителям, либо к полиции, и специально обученные собаки использовались во время транспортировки Заявителей, чтобы предотвратить любые попытки сорвать процесс. Правительство также указало, что Заявители не обращались к национальным властям с жалобами относительно условий их транспортировки или содержания под стражей. По его мнению, любой дискомфорт, который могли испытать Заявители, не достигал минимального уровня тяжести в соответствии со статьёй 3 (см. Калашников против России, № 47095/99, § 65, ЕКПЧ 2002–VI). Кроме того, оно отметило, что жалоба, касающаяся использования наручников в зале суда, была впервые подана третьей Заявительницей в её замечаниях от 9 июля 2014 г. (см. пункт 130 ниже) и должна быть объявлена ​​неприемлемой в связи с несоблюдением шестимесячного срока.

125. Что касается стеклянного помещения, в котором Заявители содержались во время слушаний, Правительство отметило, во-первых, что, кроме жалобы на то, что стекло мешало им свободно общаться с адвокатом, Заявители не смогли доказать, каким образом стеклянное помещение может рассматриваться как жестокое обращение. Оно также утверждало, что металлические клетки или их замена, стеклянные помещения, использовались в судах в качестве меры безопасности более двадцати лет и что каждый, кто находился в предварительном заключении, обычно помещался туда. Таким образом, участники судебного разбирательства, в том числе обвиняемые и общественность, привыкли к таким условиям, и ничто не могло поддержать утверждение о том, что эта мера отражает какое-либо предубеждение против Заявителей. 

126. Правительство также указало, что практика помещения обвиняемых за специальные барьеры существовала в нескольких европейских странах, таких как Армения, Молдова и Финляндия. Кроме того, стеклянные помещения, в частности, использовались в Испании, Италии, Франции, Германии, Украине и в некоторых судах в Великобритании и Канаде. Оно отметило, что в ряде судебных решений Суд установил, что использование металлических клеток в залах судебных заседаний несовместимо со статьёй 3 (см., в частности, Рамишвили и Кохреидзе против Грузии, № 1704/06, §§ 96–102, 27 января 2009 г.; Ашот Арутюнян против Армении, № 34334/04, §§ 123–129, 15 июня 2010 г., и Свинаренко и Сляднев против России, (БП), №№ 32541/08 и 43441/08, ECHR 2014 (выдержки)), однако, оно не знало о подобных выводах в отношении стеклянных помещений. По мнению Правительства, стеклянное помещение, в отличие от наручников или других мер безопасности, позволяло обвиняемым выбирать удобное положение или перемещаться внутри помещения, чувствуя себя в безопасности от возможного нападения, что было особенно актуально в случае Заявителей, поскольку многие представители общественности в зале суда имели враждебную и агрессивную позицию по отношению к ним. Кроме того, в отличие от Рамишвили и Кохреидзе (цитируется выше, § 100), стеклянное помещение ни в коей мере не «унижало Заявителей в их собственных глазах» и «не вызывало у них чувства страха, тоски и неполноценности», что было подтверждено тем фактом, что Заявители не только не уклонялись от общественности, но и непосредственно обращались к ней в ходе разбирательства. В отличие от Ашота Арутюняна (цитируется выше, § 128) не было никаких доказательств того, что стеклянное помещение также оказывало «влияние на [их] способность к концентрации и умственной активности». Поэтому власти утверждали, что в этих обстоятельствах не было нарушения статьи 3. 

2. Доводы Заявителей 

127. Заявители утверждали, что как условия их транспортировки в здание суда и обратно, так и условия, в которых они содержались во время слушаний, были обычной практикой в России и что в отношении этих жалоб не было эффективных внутренних средств правовой защиты. Они указали, что Правительство не предложило никаких средств правовой защиты, к которым они могли бы прибегнуть. 

128. Заявители поддержали свою жалобу относительно условий их перевозки и условий, в которых они содержались в здании суда в дни слушаний. Они указали, что продолжительность поездки, указанная Правительством, не была точной, поскольку учитывала только проезд транспортного средства через ворота следственного изолятора. Однако после прибытия они часто оставались в автомобиле в течение полутора-двух часов, прежде чем их выпускали. 

129. Заявители утверждали, что стеклянное помещение, в котором они содержались во время слушаний, не сильно отличалось от металлической клетки, которую Суд счёл несовместимой со статьёй 3 (см. Свинаренко и Сляднев, упомянутое выше, § 138). В частности, они утверждали, что стеклянное помещение было очень маленьким, что значительно ограничивало их движение внутри него. Кроме того, стеклянное помещение сообщало внешнему наблюдателю, что помещённые в него лица являются опасными преступниками и поэтому должны быть заперты. Это сообщение было подкреплено не только небольшим размером помещения и его положением в зале суда, но также высоким уровнем защиты и сторожевыми собаками вокруг него. Заявители оспаривали утверждение Правительства о том, что это было необходимо для их собственной безопасности. Они утверждали, что не было никаких попыток сорвать судебный процесс и что присутствие такого большого числа вооружённых полицейских, приставов и сторожевых собак послужило лишь цели запугивания их самих и их адвокатов, унижению и, учитывая, что СМИ внимательно следили за судебным процессом, созданию отрицательного образа опасных преступников в средствах массовой информации и в глазах широкой публики, которая наблюдала за ходом судебного разбирательства. 

130. Кроме того, по словам Заявителей, их размещение в стеклянном помещении значительно усложнило общение с адвокатом, поскольку в этом отношении оно было ещё более ограничительным, чем металлическая клетка. По мнению Заявителей, такая мера, а также создание негативного представления о них в глазах широкой публики, подорвали презумпцию невиновности в отношении них. Третья Заявительница также утверждала, что, несмотря на то, что её держали в стеклянном помещении, на неё также были надеты наручники в течение трёх часов во время оглашения приговора. Её руки опухли и болели. Учитывая, что Заявители не имели истории насильственного поведения, рассматриваемое обращение, по их мнению, достигло «минимального уровня тяжести» в свете статьи 3. 


B. Приемлемость

131. Суд отмечает, во-первых, что жалоба третьей Заявительницы на наручники на судебном заседании 17 августа 2012 г., которая была впервые подана в её замечаниях от 9 июля 2014 г., представленных в ответ на доводы Правительства, находится за пределами шестимесячного срока, предусмотренного пунктом 1 статьи 35. Соответственно, эта часть жалобы должна быть отклонена в соответствии с пунктами 1 и 4 статьи 35 Конвенции. 

132. Суд отмечает, что Правительство подало иск о неисчерпании в отношении жалобы Заявителей на условия их доставки в суд и содержания там под стражей. Европейский суд отмечает, что в деле Ананьева и других против России (№№ 42525/07 и 60800/08, §§ 100–119, 10 января 2012 г.) он установил, что российская правовая система не предоставляет эффективных средств правовой защиты, которые можно было бы использовать для предотвращения предполагаемых нарушений и предоставления заявителям адекватного и достаточного возмещения в связи с жалобой на ненадлежащие условия содержания под стражей. Власти Российской Федерации не представили доказательств, позволяющих Суду прийти к другому выводу по настоящему делу. Следовательно, возражение Правительства должно быть отклонено. 

133. Суд отмечает, что данная жалоба не является явно необоснованной в свете подпункта «а» пункта 3 статьи 35 Конвенции. Он также отмечает, что она не является неприемлемой по любым другим основаниям. Поэтому она должна быть объявлена приемлемой. 


C. Существо дела

1. Условия транспортировки до и после судебных слушаний 

 а) общие принципы

134. Краткое изложение соответствующих общих принципов см. Идалов против России (Idalov v. Russia), (БП), № 5826/03, §§ 91–95, 22 мая 2012 г. 

 b) применение этих принципов в настоящем деле 

135. Суд отмечает, что в предыдущих делах он опирался на Европейский комитет по предупреждению пыток и бесчеловечного и унижающего достоинство обращения или наказания (ЕКПП), который считал, что отдельные отсеки площадью 0,4; 0,5 или даже 0,8 кв. м не подходят для перевозки людей, независимо от того, насколько коротка поездка (см. Худоёров против России, № 6847/02, §§ 117–120, ЕСПЧ 2005–X (выдержки), и М. С. против России, № 8589/08, § 76, 10 июля 2014 г.). Он отмечает, что отдельные отсеки, в которых перевозились Заявители, имели площадь от 0,37 до 0,49 кв. м, в то время как общие отсеки допускали менее одного квадратного метра на человека. 

136. Суд отмечает, что Заявители должны были терпеть эти стеснённые условия два раза в день, по пути в здание суда и обратно, и перевозились в таких условиях тридцать раз в течение одного месяца содержания под стражей. Что касается продолжительности каждой поездки, Европейский суд отмечает, что в соответствии с копиями временных журналов, предоставленных Правительством, время в пути варьировалось от тридцати пяти минут до одного часа двадцати минут по дороге в суд и от двадцати минут до четырёх часов двадцати минут на пути обратно. 

137. Суд отмечает, что он установил нарушение статьи 3 Конвенции в ряде дел против России из-за стеснённых условий, когда заявителей перевозили в суд и обратно (см., например, дело Худоёрова, упомянутое выше, §§ 118–120; Старокадомского против России, № 42239/02, §§ 53–60, 31 июля 2008 г., Идалова, упомянутое выше, §§ 103–108, и М.С. против России, упомянутое выше, §§ 74–77). Рассматривая имеющиеся у него материалы, Суд отмечает, что Правительство не выдвинуло ни одного факта или аргумента, способного убедить его прийти к другому выводу в настоящем деле. 

138. Приведённые выше соображения являются достаточными для того, чтобы сделать вывод о том, что условия перевозки Заявителей на судебные слушания и обратно превышали минимальный уровень жестокости и представляли собой бесчеловечное и унижающее достоинство обращение в нарушение статьи 3 Конвенции. С учётом этого вывода Европейский суд не считает необходимым рассматривать другие аспекты жалобы Заявителей.

139. Соответственно, в этом отношении имело место нарушение статьи 3 Конвенции.

2. Обращение во время судебных слушаний 

а) общие принципы

140. Как неоднократно заявлял Суд, статья 3 Конвенции закрепляет одну из основополагающих ценностей демократического общества. В абсолютном выражении она запрещает пытки или бесчеловечное и унижающее достоинство обращение или наказание, независимо от обстоятельств и поведения жертвы (см. среди многих других источников Лабита против Италии (Labita v. Italy), (БП), № 26772/95, § 119, ECHR 2000–IV).

141. Жестокое обращение должно достигать минимального уровня тяжести, если оно подпадает под действие статьи 3 Конвенции. Оценка этого минимума является относительной; это зависит от всех обстоятельств дела, таких как продолжительность лечения, его физические и психические последствия и в некоторых случаях пол, возраст и состояние здоровья пострадавшего (см., например, Яллох против Германии (Jalloh v. Germany), (БП), № 54810/00, § 67, ECHR 2006–IX). Публичный характер обращения может быть важным или усугубляющим фактором при оценке того, является ли оно «унизительным» в свете статьи 3 (см., в частности, Тайрер против Соединённого Королевства (Tyrer v. the United Kingdom), 25 апреля 1978 г., § 32, Серия A, № 26; Эрдоган Ягиз против Турции (Erdoğan Yağız v. Turkey), № 27473/02, § 37, 6 марта 2007 г., и Куммер против Чешской Республики (Kummer v. the Czech Republic), № 32133/11, § 64, 25 июля 2013 г.).

142. В контексте мер безопасности в зале суда Суд подчеркнул, что средства, выбранные для обеспечения мер порядка и безопасности в этих местах, не должны включать меры пресечения, которые в силу их уровня жёсткости или по самой своей природе подпадают под действие статьи 3 Конвенции, поскольку не может быть никаких оправданий для пыток или бесчеловечного и унижающего достоинство обращения или наказания (см. дело Свинаренко и Сляднева, упомянутое выше, § 127). В частности, Суд подчеркнул, что содержание в металлической клетке противоречило статье 3, учитывая унижающий достоинство характер такой меры (там же, §§ 135–38). 

143. Суд также установил, что, хотя размещение обвиняемых за стеклянными перегородками или в стеклянных кабинах само по себе не предполагает элемент унижения, достаточный для достижения минимального уровня тяжести, этот уровень может быть достигнут, если обстоятельства заключения Заявителей, взятые в целом, могут вызывать у них страдания или трудности, превышающие неизбежный уровень страданий, свойственных содержанию под стражей (см. Кудла против Польши (Kudła v. Poland), (БП), № 30210/96, §§ 92–94, ECHR 2000–XI, и Ярослав Белоусов против России (Yaroslav Belousov v. Russia), №№ 2653/13 и 60980/14, § 125, 4 октября 2016 г.). 

b) применение этих принципов в настоящем деле

144. Прежде всего, Европейский суд должен установить, достигло ли заключение в стеклянной кабине минимальной степени строгости, чтобы оно могло подпадать под действие этого положения.

145. Суд считает, что стеклянные помещения не имеют такого резкого вида, как металлические клетки, пребывание в которых может подорвать имидж обвиняемых и вызвать у них чувство унижения, беспомощности, страха, страданий и неполноценности. Он также отмечает, что стеклянные помещения используются в залах судебных заседаний и в других государствах-членах (см. дело Свинаренко и Сляднева, упомянутое выше, § 76), хотя их конструкции варьируются от стеклянных кабин до стеклянных перегородок, и в большинстве государств их использование предназначено для слушаний с усиленным режимом безопасности (см. дело Ярослава Белоусова, упомянутое выше, § 124). Из показаний властей Российской Федерации следует, что в России все обвиняемые систематически помещаются в металлическую клетку или стеклянную кабину, пока они находятся под стражей.

146. Суд должен тщательно изучить общие обстоятельства содержания Заявителей в стеклянном помещении, чтобы определить, достигли ли условия в целом минимального уровня тяжести, необходимого для того, чтобы охарактеризовать обращение с ними, как унижающее достоинство, в свете статьи 3 Конвенции (см. дело Ярослава Белоусова, упомянутое выше, § 125).

147. Суд не располагает достаточными доказательствами того, что стеклянная кабина не предоставила Заявителям достаточного личного пространства. В то же время он отмечает, что кабина была постоянно окружена вооружёнными полицейскими и судебными приставами и что рядом с ней в зале суда находилась сторожевая собака.

148. Суд принимает к сведению довод властей Российской Федерации о том, что стеклянное помещение использовалось в качестве меры безопасности и что специально обученные собаки использовались при транспортировке Заявителей в здание суда и обратно, чтобы предотвратить возможные попытки помешать слушанию из-за агрессивного отношения некоторых представителей общественности к Заявителям или к полиции. Суд отмечает, во-первых, что власти Российской Федерации не утверждали, что имелись какие-либо основания ожидать, что Заявители попытаются помешать слушанию, или что меры безопасности были приняты в связи с их поведением. Он также отмечает, что на фотографиях, представленных Заявителями, все сотрудники милиции и судебные приставы, окружающие кабину, кроме одного, стоят перед Заявителями. Суд считает, что это является достаточным доказательством того, что они пристально наблюдали за Заявителями, а не следили за залом суда. По мнению Европейского суда, Заявители, должно быть, испытывали страх и беспокойство в связи с тем, что за ними так пристально наблюдали на протяжении всех слушаний вооружённые сотрудники милиции и судебные приставы, которые, кроме того, отделяли их от стола адвокатов, находящегося по одну сторону стеклянного помещения. Европейский суд также отмечает, что, хотя власти Российской Федерации утверждали, что специально обученные собаки использовались для обеспечения безопасности во время перевозки Заявителей, они не предоставили объяснений по поводу присутствия собак в зале суда.

149. Суд отмечает, что за судебным процессом пристально следили национальные и международные средства массовой информации, и Заявители постоянно находились на публичном обозрении в стеклянном помещении, окружённом вооружённой полицией, рядом с которой была сторожевая собака. Вышеуказанные элементы достаточны для того, чтобы Суд пришёл к выводу, что условия в зале судебных заседаний Хамовнического районного суда достигли минимального уровня тяжести и представляли собой унижающее достоинство обращение в нарушение статьи 3 Конвенции.

150. Соответственно, имело место нарушение статьи 3 Конвенции и в этом отношении. 


III. ПРЕДПОЛАГАЕМОЕ НАРУШЕНИЕ ПУНКТА 3 СТАТЬИ 5 КОНВЕНЦИИ 

151. Заявители жаловались на то, что не было веских оснований для оправдания их содержания под стражей в нарушение пункта 3 статьи 5 Конвенции, который гласит:

«Каждый задержанный или заключённый под стражу в соответствии с подпунктом «c» пункта 1 настоящей статьи незамедлительно доставляется к судье или к иному должностному лицу, наделённому, согласно закону, судебной властью, и имеет право на судебное разбирательство в течение разумного срока или на освобождение до суда. Освобождение может быть обусловлено предоставлением гарантий явки в суд».

A. Доводы сторон

1. Доводы Правительства 

152. Правительство утверждало, что при принятии решения о применении меры пресечения в отношении Заявителей национальные суды тщательно взвесили все соответствующие факторы, в том числе личные характеристики Заявителей, тяжесть преступлений, в которых они обвинялись, положение их семьи, возраст и состояние здоровья. Они также изучили доводы Заявителей и сочли их неубедительными. В то же время суды договорились с органами прокуратуры о том, что, если бы они не были заключены под стражу, Заявители могли бы скрыться от судебного разбирательства, воспрепятствовать разбирательству или продолжить свою преступную деятельность. В частности, суды приняли во внимание тот факт, что Заявителям было предъявлено обвинение в совершении преступления группой, в то время как некоторые из её членов не были установлены. Кроме того, они приняли во внимание тот факт, что первая и вторая Заявительницы не жили по адресу, по которому они были зарегистрированы, в то время как третья Заявительница ввела расследование в заблуждение, сначала назвав ложное имя. Суды также приняли во внимание ряд следственных мер, которые ещё не были приняты в то время. Таким образом, решения о заключении Заявителей под стражу и о продлении срока их предварительного заключения были обоснованными и соответствовали пункту 3 статьи 5 Конвенции.

2. Доводы Заявителей

153. Заявители подтвердили свою жалобу. Третья Заявительница утверждала, что первоначально она дала следователю вымышленное имя по совету её адвоката, который ввёл её в заблуждение. Однако оказалось, что следователь все равно знал, кто она такая. Поэтому, по её мнению, её содержание под стражей на том основании, что она скрывала свою личность, было необоснованным. 


B. Приемлемость

154. Суд отмечает, что данная жалоба не является явно необоснованной в значении подпункта «а» пункта 3 статьи 35 Конвенции. Он также отмечает, что она не является неприемлемой по любым другим основаниям. Поэтому она должна быть объявлена приемлемой. 


C. Существо дела

155. Суд отмечает, что первая Заявительница была задержана 4 марта 2012 г., вторая – 3 марта 2012 г., а третья – 16 марта 2012 г. 17 августа 2012 г. Хамовнический районный суд завершил судебное разбирательство и признал их виновными. Следовательно, период содержания Заявителей под стражей, который должен быть принят во внимание в соответствии с пунктом 3 статьи 5 Конвенции, составлял соответственно пять месяцев и четырнадцать дней, пять месяцев и пятнадцать дней и пять месяцев и два дня. 

156. Суд уже рассмотрел множество жалоб на Россию, в которых были поданы аналогичные жалобы в соответствии с пунктом 3 статьи 5 Конвенции. Он установил нарушение этой статьи на том основании, что национальные суды продляли срок содержания заявителя под стражей, полагаясь в основном на тяжесть обвинений и используя стереотипные формулы, не обращаясь к его конкретной ситуации и не рассматривая альтернативные меры пресечения (см. среди многих других Мамедова против России (Mamedova v. Russia), № 7064/05, 1 июня 2006 г.; Пшевечерский против России (Pshevecherskiy v. Russia), № 28957/02, 24 мая 2007 г.; Шухардин против России (Shukhardin v. Russia), № 65734/01, 28 июня 2007 г.; Белов против России (Belov v. Russia), № 22053/02, 3 июля 2008 г., Александр Макаров против России (Aleksandr Makarov v. Russia), № 15217/07, 12 марта 2009 г., Логвиненко против России (Logvinenko v. Russia), № 44511/04, 17 июня 2010 г. и Валерий Самойлов против России (Valeriy Samoylov v. Russia), № 57541/09 от 24 января 2012 г.). 

157. Суд также отмечает, что он неоднократно указывал, что власти не могут оправдать даже относительно короткие сроки содержания под стражей, например, до нескольких месяцев, в нарушение пункта 3 статьи 5 (см., например, Белчев против Болгарии (Belchev v. Bulgaria), № 39270/98, § 82, 8 апреля 2004 г., где предварительное заключение заявителя длилось четыре месяца и четырнадцать дней, и Сарбан против Молдовы (Sarban v. Moldova), № 3456/05, §§ 95–104, 4 октября 2005 г., где заявитель находился в предварительном заключении чуть более трёх месяцев).

158. Принимая во внимание имеющиеся у него материалы, Суд отмечает, что Правительство не выдвинуло ни одного факта или аргумента, способного убедить его прийти к другому выводу в настоящем деле. Соответственно, Европейский суд полагает, что, не указав конкретные факты или не рассмотрев альтернативные меры пресечения, власти продлили срок содержания Заявителей под стражей на основаниях, которые, хотя и «необходимы», не могут рассматриваться как «достаточные» для оправдания их содержания под стражей более пяти месяцев.

159. Соответственно, имело место нарушение пункта 3 статьи 5 Конвенции.


IV. ПРЕДПОЛАГАЕМОЕ НАРУШЕНИЕ СТАТЬИ 6 КОНВЕНЦИИ

160. Заявители жаловались на то, что их право на эффективную защиту не было соблюдено, учитывая, что они не могли свободно и конфиденциально общаться со своими адвокатами во время судебного разбирательства. Они также утверждали, что не смогли эффективно оспорить экспертные заключения, назначенные следователями, поскольку суд первой инстанции отказался вызвать экспертов по опровержению или экспертов, составивших отчёты. Заявители ссылались на пункты 1 и 3(с) и (d) статьи 6 Конвенции, которые в соответствующей части гласят:

 «1. Каждый... при предъявлении ему любого уголовного обвинения имеет право на справедливое и публичное разбирательство дела в разумный срок независимым и беспристрастным судом, созданным на основании закона...

<…>

3. Каждый обвиняемый в совершении уголовного преступления имеет как минимум следующие права:

<…>

с) защищать себя лично или через посредство выбранного им самим защитника или, при недостатке у него средств для оплаты услуг защитника, пользоваться услугами назначенного ему защитника бесплатно, когда того требуют интересы правосудия;

 d) допрашивать показывающих против него свидетелей или иметь право на то, чтобы эти свидетели были допрошены, и иметь право на вызов и допрос свидетелей в его пользу на тех же условиях, что и для свидетелей, показывающих против него». 

A. Доводы сторон

1. Доводы Правительства

161. Правительство утверждало, что Заявители полностью использовали своё право на конфиденциальные консультации с адвокатом, как это предусмотрено национальным законодательством. Все они неоднократно встречались со своими адвокатами, и ни Заявители, ни их представители не подавали никаких жалоб по этому поводу. Правительство предоставило копию реестра посещений адвокатами Заявителей в следственном изоляторе. Оно также указало, что Заявители не подавали жалоб в суд первой инстанции относительно предполагаемой невозможности вести конфиденциальные переговоры со своими адвокатами во время слушаний. Государство также не может быть привлечено к ответственности, если Заявители недовольны качеством юридической помощи, предоставляемой выбранным ими адвокатом. В частности, третья Заявительница подала жалобу в Московскую областную коллегию адвокатов в отношении одного из адвокатов, которые её представляли, и попросила у суда время найти другого представителя. Суд удовлетворил эту просьбу. Первый и второй Заявители также в конечном итоге отказались от услуг адвокатов, которые представляли их первоначально. Правительство указало, что только первая Заявительница подняла вопрос в апелляции о предполагаемой неспособности обеспечить ей право на конфиденциальные встречи со своим адвокатом. Поэтому они утверждали, что второй и третий Заявители не исчерпали доступные внутренние средства правовой защиты и что жалоба была явно необоснованной в отношении первого Заявителя.

162. Правительство также утверждало, что суд первой инстанции действовал в пределах своих дискреционных полномочий при принятии решения по запросу Заявителей об исключении экспертного заключения в качестве доказательства или проведении другой экспертизы. Суд первой инстанции отклонил жалобу Заявителей на допрос некоторых экспертов в судебном заседании, поскольку установил, что вопросы не имеют отношения к разбирательству. Кроме того, Заявители не просили суд назначить другую экспертизу в другом экспертном учреждении, а также не пытались дополнить список вопросов, задаваемых экспертам и исследуемых в ходе судебного разбирательства. Правительство указало, что суд первой инстанции тщательно изучил все заключения экспертов и подробно изложил свою оценку в решении. Таким образом, по их мнению, нарушения пункта 1 статьи 6 в этом отношении не было. 

2. Доводы Заявителей

163. Заявители утверждали, что подали все жалобы в суд первой инстанции в кассационном порядке. Они поддержали свои жалобы в отношении нарушения их прав в соответствии со статьёй 6. Они утверждали, что реестр посещений адвокатами Заявителей в следственном изоляторе, представленный Правительством, вводит в заблуждение, поскольку он связан с посещениями до суда. Однако соответствующий аспект их жалобы касался неспособности свободно и конфиденциально общаться со своими адвокатами во время судебного разбирательства, в частности, из-за стеклянной кабины, в которой они находились во время слушаний, а также из-за графика проведения слушаний и условий их транспортировки в суд и обратно, которыми они были измотаны. 


B. Приемлемость

164. Что касается заявления о неисчерпании, выдвинутого Правительством в отношении жалобы об отсутствии конфиденциальных консультаций между Заявителями и их адвокатами во время судебного разбирательства, Суд отмечает, что оно было подано Заявителями в суде первой инстанции (см. пункт 31 выше). Кроме того, первая Заявительница указала на это в своём апелляционном заявлении, в котором она утверждала, что ни один из обвиняемых не мог провести конфиденциальные консультации со своими адвокатами (см. пункт 55 выше). Однако он не был рассмотрен апелляционным судом (см. пункт 57 выше). В свете вышеизложенного Европейский суд не видит, каким бы мог быть иной результат, если бы второй и третий Заявители подали жалобу в апелляционном порядке. Поэтому он отклоняет возражения Правительства. 

165. Суд отмечает, что данная жалоба не является явно необоснованной в значении подпункта «а» пункта 3 статьи 35 Конвенции. Он также отмечает, что она не является неприемлемой по любым другим основаниям. Поэтому должна быть объявлена приемлемой. 


C. Существо дела

166. Суд отмечает, что Заявители подняли два отдельных вопроса, опираясь на конкретные гарантии пункта 3 статьи 6 Конвенции, а также на общее право на справедливое судебное разбирательство, предусмотренное пунктом 1 статьи 6. Требования пункта 3 статьи 6 следует рассматривать как особые аспекты права на справедливое судебное разбирательство, гарантированное пунктом 1 статьи 6 Конвенции (см. среди прочего Ван Мехелен и другие против Нидерландов (Van Mechelen and Others v. the Netherlands), 23 апреля 1997 г., § 49, Отчёты 1997–III), поэтому каждая из жалоб должна быть рассмотрена в соответствии с этими двумя положениями, взятыми вместе. 

167. Суд сначала рассмотрит жалобу по пункту 3(с) статьи 6 относительно неспособности Заявителей свободно и конфиденциально общаться со своими адвокатами во время судебного разбирательства. Заявители утверждали, что устройство в зале суда, включающее стеклянную кабину скамьи подсудимых, в которой они сидели на протяжении всего судебного заседания, не только представляло собой унижающее достоинство обращение, но и мешало им консультироваться со своими адвокатами. Суд отмечает, что в настоящем деле стеклянное помещение представляло собой место, предназначенное для обвиняемых в уголовном процессе. В деле Заявителей на протяжении всего слушания его окружали сотрудники милиции и судебные приставы, которые держали Заявителей под пристальным наблюдением. Они также отделяли стеклянную кабину от стола, где во время суда сидели адвокаты Заявителей. 

168. Суд повторяет, что мера содержания под стражей в зале суда может повлиять на справедливость судебного разбирательства, гарантируемую статьёй 6 Конвенции. В частности, это может повлиять на реализацию прав обвиняемого на эффективное участие в разбирательстве и получение практической и эффективной юридической помощи (см. дело Ярослава Белоусова, упомянутое выше, § 149, и Свинаренко и Сляднева, упомянутое выше, § 134, и приведённые в нем случаи). Суд подчеркнул, что право обвиняемого на общение со своим адвокатом без риска быть услышанным третьей стороной является одним из основных требований справедливого судебного разбирательства в демократическом обществе; в противном случае правовая помощь потеряла бы большую часть своей полезности (см. Сахновский против России (Sakhnovskiy v. Russia ), (БП), № 21272/03, § 97, 2 ноября 2010 г., с дальнейшими ссылками). 

169. Суд принимает во внимание вопросы безопасности, которые могут быть затронуты в судебном заседании по уголовным делам, особенно в крупном или деликатном деле. Ранее он подчёркивал важность судебного решения для здравого судебного разбирательства, что является предпосылкой справедливого разбирательства (см. Рамишвили и Кохреидзе, упомянутое выше, § 131). Однако, учитывая важность, придаваемую правам защиты, любые меры, ограничивающие участие обвиняемого в разбирательстве или налагающие ограничения на его общение с адвокатами, должны применяться только в той мере, в которой это необходимо, и должны быть соразмерны рискам в каждом конкретном случае (см. Ван Мехелен и другие, упомянутое выше, § 58, Сахновский, упомянутое выше, § 102, и Ярослав Белоусов, упомянутое выше, § 150). 

170. В настоящем деле Заявители были отделены от остальной части зала суда стеклом, физическим барьером, который в некоторой степени уменьшал их непосредственное участие в слушании. Более того, такое устройство не позволяло Заявителям конфиденциально обмениваться информацией со своим адвокатом, с которым они могли разговаривать только через небольшое окно размером 15х60 см, находившееся всего в метре от земли и в непосредственной близости от полицейских и судебных приставов. 

171. Суд считает, что национальные суды обязаны выбрать наиболее подходящую систему безопасности для каждого конкретного дела, принимая во внимание интересы отправления правосудия, справедливость судебного разбирательства и презумпцию невиновности; они должны в то же время обеспечить права обвиняемого на эффективное участие в разбирательстве и получение практической и эффективной юридической помощи (см. Ярослав Белоусов, упомянутое выше, § 152). В данном случае использование усиленных мер безопасности не было оправдано какими-либо конкретными угрозами или проблемами в зале суда, а было обычным делом. Суд первой инстанции, судя по всему, не признал влияния данных мер в зале суда на права Заявителей на защиту и не предпринял никаких действий для компенсации этих ограничений. Такие обстоятельства преобладали во время слушаний в суде первой инстанции, которые длились более одного месяца, и такое положение дел должно было отрицательно сказаться на справедливости разбирательства в целом. 

172. Отсюда следует, что права Заявителей на эффективное участие в судебном разбирательстве в суде первой инстанции и на получение практической и эффективной юридической помощи были ограничены и что эти ограничения не были ни необходимыми, ни соразмерными. Суд приходит к выводу, что уголовное дело в отношении Заявителей было проведено с нарушением пунктов 1 и 3(с) статьи 6 Конвенции. 

173. Принимая во внимание этот вывод, Суд не считает необходимым рассматривать остальную часть жалоб Заявителей в соответствии с пунктами 1 и 3(d) статьи 6 Конвенции. 


V. ПРЕДПОЛАГАЕМОЕ НАРУШЕНИЕ СТАТЬИ 10 КОНВЕНЦИИ В СВЯЗИ С УГОЛОВНЫМ ПРЕСЛЕДОВАНИЕМ ЗА ВЫСТУПЛЕНИЕ 21 ФЕВРАЛЯ 2012 ГОДА 

174. Заявители жаловались на то, что возбуждение уголовного дела против них, повлёкшее за собой их задержание и осуждение за выступление 21 февраля 2012 г., представляло собой грубое, неоправданное и несоразмерное вмешательство в их свободу выражения мнения в нарушение статьи 10 Конвенции, которая гласит:

«1. Каждый имеет право свободно выражать своё мнение. Это право включает свободу придерживаться своего мнения и свободу получать и распространять информацию и идеи без какого-либо вмешательства со стороны публичных властей и независимо от государственных границ. Настоящая статья не препятствует государствам осуществлять лицензирование радиовещательных, телевизионных или кинематографических предприятий. 

2. Осуществление этих свобод, налагающее обязанности и ответственность, может быть сопряжено с определёнными формальностями, условиями, ограничениями или санкциями, которые предусмотрены законом и необходимы в демократическом обществе в интересах национальной безопасности, территориальной целостности или общественного порядка, в целях предотвращения беспорядков и преступлений, для охраны здоровья и нравственности, защиты репутации или прав других лиц, предотвращения разглашения информации, полученной конфиденциально, или обеспечения авторитета и беспристрастности правосудия». 

A. Доводы сторон

1. Доводы Правительства

175. Правительство оспорило этот аргумент. Во-первых, оно утверждало, что Заявители были осуждены не за хулиганство во время выражения своего мнения, а за совершение преступления, наказуемого Уголовным кодексом. Тот факт, что во время совершения преступления Заявители полагали, что они выражали свои взгляды или давали представление, не был достаточным для заключения о том, что осуждение фактически представляло собой вмешательство в их свободу выражения мнения. Любое такое вмешательство имело косвенный и вторичный характер и не подпадает под защиту статьи 10. В этой связи Правительство сослалось на дело Косик против Германии ((Kosiek v. Germany), 28 августа 1986 г., серия А, № 105), и Глазенап против Германии ((Glasenapp v. Germany), 28 августа 1986 г., серия А, № 104). 

176. Правительство также утверждало, что, если Суд посчитал, что имело место вмешательство в право Заявителей в соответствии со статьёй 10 Конвенции, это было «в соответствии с законом». В частности, в статье 213 Уголовного кодекса чётко изложено, что представляет собой хулиганство, что было дополнительно уточнено Верховным Судом в постановлении № 45 от 15 ноября 2007 г. (см. пункт 88 выше). Таким образом, данное законодательство было ясным и предсказуемым. Заявители должны были понять, что православная церковь не является концертной площадкой и что их действия наказуемы.

177. Что касается законной цели вмешательства, Правительство заявило, что оно стремилось защитить право православных христиан на свободу религии. Что касается пропорциональности вмешательства, то, по мнению Правительства, оно было «необходимо в демократическом обществе» для защиты прав, гарантированных статьёй 9 Конвенции. В этом отношении они ссылались на дело Отто-Премингер-Институт (Otto-Preminger-Institut), упомянутое выше, §§ 47 и 49), где Суд заявил, что «тот, кто осуществляет права и свободы, закреплённые в первом абзаце [Статьи 10], принимает на себя обязанности и ответственность. Среди них... обязательство избегать, насколько это возможно, выражений, которые являются оскорбительными для других и, следовательно, ущемляют их права и не вносят вклад в какую-либо форму общественных дебатов, способных содействовать прогрессу в человеческой деятельности». Правительство также одобрило соответствующую часть представлений Альянса в защиту свободы (см. пункты 185–186 ниже).

178. Правительство утверждало, что явное провокационное поведение Заявителей в храме, который, кроме того, был одним из символов русской православной общины и был выбран Заявителями специально для усиления провокационного характера их действий, было направлено на христиан, работающих в соборе, и на прихожан и выходило за рамки допустимого, поэтому не могло рассматриваться как нормальное осуществление прав по Конвенции. Кроме того, Заявители сделали видеозапись своего выступления и выложили её в Интернет, где она просматривалась несколько тысяч раз в день, что сделало их выступление ещё более публичным. 

179. Правительство подчеркнуло, что Заявители были наказаны не за идеи или мнения, которые они, возможно, стремились передать, будь то политические или религиозные, а за форму, в которой это было сделано. Оно заявило, что Суд должен учитывать контекст, а не содержание их речи. По его мнению, поведение Заявителей не могло «вносить вклад в какую-либо форму публичных дебатов, способных содействовать прогрессу в человеческой деятельности» и было просто провокационным актом, нарушавшим общественный порядок, поэтому представляло собой неоправданное посягательство на свободу вероисповедания других лиц. Оно также указало, что, хотя пункт 2 статьи 213 Уголовного кодекса предусматривал лишение свободы на срок до семи лет, Заявители были приговорены только к двум годам лишения свободы и что третья Заявительница была освобождена от отбывания наказания. 

180. Правительство утверждало, что в данных обстоятельствах государство было призвано принять меры для защиты прав по статье 9 и наказания лиц, виновных в нарушениях в местах отправления религиозного культа и выражения мнений, несовместимых с осуществлением этих прав. Соответственно, по мнению Правительства, в настоящем деле не было нарушения статьи 10. 

2. Доводы Заявителей

181. Заявители утверждали, что уголовное преследование в отношении них представляло собой вмешательство в их право на свободу выражения мнения, поскольку они были привлечены к ответственности за свою деятельность. По их мнению, аргумент Правительства об обратном и, в частности, ссылка на дело Косика (упомянутое выше) были неверно истолкованы. Они также утверждали, что в делах Отто-Премингер-Институт (упомянутое выше) и И. А. против Турции ((İ.A. v. Turkey), № 42571/98, ECHR 2005–VIII) были затронуты совершенно разные ситуации. В любом случае в обоих этих делах наказание было намного более мягким, чем наложенное на Заявителей, так как был запрещён показ фильма в первом случае и штраф во втором. Заявители также утверждали, что национальные суды не смогли ни признать, что их песня имела явное политическое послание, ни оценить пропорциональность вмешательства. Кроме того, вывод о том, что их действия были мотивированы религиозной ненавистью, был произвольным и основывался на неполной оценке доказательств в связи с отказом в удовлетворении их ходатайства о предоставлении дополнительных доводов и допроса дополнительных свидетелей. 

182. Заявители утверждали, что они выбрали храм Христа Спасителя для своих выступлений, потому что Патриарх Русской православной церкви использовал это место для политической речи. В частности, он в соборе подверг критике демонстрации против президента Путина и объявил, что поддерживает его на третий срок в качестве президента. Заявители указали, что в своей песне они критиковали общественных и религиозных деятелей за то, как они выполняли свои официальные функции, и утверждали, что политическая речь пользуется наивысшим уровнем защиты в соответствии с Конвенцией, что имеет первостепенное значение в демократическом обществе. 

183. Заявители также утверждали, что выводы национальных судов о том, что их действия были оскорбительными для православных верующих, также были необоснованными, поскольку их выступление длилось всего около полутора минут и было засвидетельствовано примерно шестью людьми, которые находились в соборе. Чрезвычайно короткая продолжительность инцидента, тот факт, что он не прерывал какую-либо религиозную службу и был наблюдаем очень ограниченным числом людей, должны были привести к тому, что инцидент должен был быть классифицирован как административное правонарушение, а не уголовное преступление. По мнению Заявителей, анализ судов в основном строился не на инциденте как таковом, а на видео, которое было размещено в Интернете и которое было просмотрено полтора миллиона раз за десять дней. Наконец, Заявители утверждали, что назначение им в качестве меры наказания тюремного заключения сроком на один год и одиннадцать месяцев было совершенно несоразмерным. 


B. Представления третьих сторон

1. Доводы Альянса в защиту свободы (ADF)

184. Альянс в защиту свободы (ADF) отметил, что во всех государствах-членах Совета Европы растёт нетерпимость по отношению к христианам, что рассматривалось рядом международных организаций, в частности, Парламентской ассамблеей Совета Европы в резолюции 1928(2013) «Гарантия прав человека в связи с религиозными и иными убеждениями и защита религиозных общин от насилия». 

185. Они также утверждали, что христиане, как и любая другая группа в обществе, не имели права обижаться. Напротив, они должны были быть готовы быть «оскорблёнными, шокированными и обеспокоенными» в свете прецедентного права Суда (см. дело Хендисайд, упомянутое выше, § 49). Однако они утверждали, что христиане имеют право свободно поклоняться, не опасаясь непристойных, враждебных или даже насильственных протестов, происходящих в зданиях церкви.

186. Альянс в защиту свободы (ADF) указал, что, когда государственным органам придётся принимать меры против активистов, которые вторгаются в церковь и протестуют во время религиозной службы, они обязательно ограничат свободу слова этих активистов. По мнению Альянса, Суд должен учитывать контекст событий, а не конкретное содержание речи при определении того, было ли такое ограничение соразмерным. В этой связи Альянс в защиту свободы (ADF) сослался на несколько случаев, когда Суд установил, что ограничение на способ и форму выражения было соразмерным до тех пор, пока само по себе выражение мнения не было запрещено (они ссылались, в частности, на Рей, Оллмонд и «Нигоушиэйт нау» против Соединённого Королевства (Rai, Allmond and «Negotiate Now»), (реш.), № 25522/94, 6 апреля 1995 г., и Баррако против Франции (Barraco v. France), № 31684/05, 5 марта 2009 г., – оба дела были рассмотрены в соответствии со статьёй 11). Aльянс (ADF) утверждал, что основанный на содержании подход к определению приемлемых ограничений речи недостаточно ясен, подвержен злоупотреблениям и риску принятия решений под влиянием личных и политических убеждений, а не объективных стандартов (они ссылались, в частности, на Фере против Бельгии (Féret v. Belgium), № 15615/07, 16 июля 2009 г., и Вейделанд против Швеции (Vejdeland v. Sweden), № 1813/07, 9 февраля 2012 г.) В то же время предпочтительным является контекстный подход, поскольку он не требует оценки того, была ли данная речь «оскорбительной», «ненавистнической» или «неуважительной» и, следовательно, выходящей за рамки защиты статьи 10, или она была «оскорбительной», «шокирующей» или «тревожащей», но составляла основное право в соответствии с Конвенцией.

2. Доводы Amnesty International и Human Rights Watch

187. Amnesty International и Human Rights Watch (принимающие участие в качестве третьих сторон) отметили, что, хотя свобода выражения мнения является одной из основ демократического общества, государства могут, а при определённых обстоятельствах даже обязаны, ограничивать её в целях защиты прав других лиц. Однако при применении таких ограничений государствам приходилось выбирать для этой цели наименее ограничительный инструмент, а уголовное наказание редко удовлетворяло этому требованию. В этой связи авторы упомянули, в частности, Рабатский план действий и Общую рекомендацию № 35 Комитета по ликвидации расовой дискриминации «Борьба с ненавистническими высказываниями расистского толка» (см. пункты 108 и 110 выше). 

188. Данные организации утверждали, что уголовные санкции должны применяться только к преступлениям, связанным с пропагандой ненависти, которые представляют собой подстрекательство к насилию, враждебности или дискриминации по признаку национальности, расы, религии, этнической принадлежности, пола или сексуальной ориентации. Карательные законы должны быть сформулированы с достаточной точностью и иметь узкую сферу действия, поскольку в противном случае они будут оказывать сдерживающее воздействие на другие типы речи. 

189. Что касается религиозной ненависти, то, по мнению третьих сторон, должно быть чёткое разграничение между выражением, которое представляет собой подстрекательство к религиозной дискриминации, враждебности и насилию, и выражением, которое критикует или даже оскорбляет религии таким образом, что шокирует или оскорбляет приверженцев религии. В этой связи они отметили, что государства-участники МПГПП должны были запретить первое, но им не разрешалось наказывать второе (см. пункт 104 выше). Поэтому необходимо чётко определить, что является преступлением, связанным с подстрекательством к религиозной дискриминации, вражде и насилию.

190. Участники-третьи стороны также отметили, что законы, ограничивающие свободу выражения мнения в интересах защиты религий или их сторонников от таких преступлений, как богохульство, религиозное оскорбление и диффамация, часто были расплывчатыми, приводили к наказанию за выражения, которые не соответствовали порогу пропаганды ненависти и, следовательно, наносили ущерб другим правам человека. В этой связи участники упомянули, в частности, доклад Венецианской комиссии, Замечание общего порядка № 34 Комитета по правам человека и Рабатский план действий (см. пункты 101, 107 и 110 выше). 

3. Доводы организации АРТИКЛЬ 19

191. АРТИКЛЬ 19 стремилась обрисовать контекст настоящего дела. Она отметила ряд внутригосударственных правовых инструментов, которые, по её мнению, препятствуют политической речи в России. Помимо Закона о противодействии экстремизму (см. пункт 239 ниже) в него вошла статья 282 Уголовного кодекса, запрещающая разжигание ненависти по признаку пола, расы, национальности или религии, которые, согласно АРТИКЛЬ 19, не соответствовали стандартам Рабатского плана действий (см. пункт 110 выше) и использовались для подавления голосов, критикующих правительство. Они также критиковали Закон № 139–ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон о защите детей от информации, причиняющей вред их здоровью и развитию», что расширило полномочия исполнительной власти блокировать определённые веб-сайты.

192. АРТИКЛЬ 19 также отметила следующие правовые положения, принятые после 2012 г., которые, по их мнению, ограничивали свободу выражения мнения. Во-первых, речь шла о Федеральном законе № 433–ФЗ от 28 декабря 2013 г. о внесении изменений в Уголовный кодекс Российской Федерации, которые добавили в Кодекс статью 2801, предусматривающую уголовную ответственность за публичные призывы к действиям, направленным на нарушение российской территориальной целостности. АРТИКЛЬ 19 отмечает, что в этом положении не указывается, что оно применяется только к призывам относительно территориальных изменений посредством насильственных действий. Во-вторых, цитируется Федеральный закон № 135–ФЗ от 29 июня 2013 г. о внесении изменений в статью 148 Уголовного кодекса и другие законодательные акты Российской Федерации, которые влекут уголовную ответственность за оскорбление религиозных чувств. В-третьих, она отметила, что клевета, которая была декриминализована в 2011 году, снова была признана уголовным преступлением Федеральным законом № 141–ФЗ от 28 июля 2012 г. «О внесении изменений в Уголовный кодекс Российской Федерации и отдельные законодательные акты Российской Федерации». АРТИКЛЬ 19 упоминает ряд обвинительных приговоров за клевету в соответствии со статьёй 128.1, где указанные заявления были направлены против государственных должностных лиц. В-четвертых, она ссылается на Федеральный закон № 190–ФЗ от 12 ноября 2012 г. о внесении изменений в Уголовный кодекс Российской Федерации и статью 151 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации. Он расширил определение преступления «государственная измена», содержащееся в статье 275 Уголовного кодекса, включив «помощь... иностранному государству, международной или иностранной организации или их представителям в деятельности, направленной против безопасности граждан Российской Федерации». Определение «шпионажа», содержащееся в статье 276 Уголовного кодекса, также было расширено, чтобы добавить международные организации в список организаций, сотрудничество с которыми можно рассматривать как шпионаж. 

193. Кроме того, АРТИКЛЬ 19 отметила следующие правовые акты, принятые после 2012 года, которые, как она представила, ограничивали свободу собраний и ассоциаций. Во-первых, цитируется Федеральный закон № 121–ФЗ от 20 июля 2012 г. «О внесении изменений в некоторые законодательные акты Российской Федерации в части регулирования деятельности некоммерческих организаций, выполняющих функции иностранного агента», для которых требовались неправительственные организации (НПО), получающие иностранное финансирование и занимающиеся политической деятельностью, чтобы зарегистрироваться в качестве «иностранных агентов». Во-вторых, она ссылается на Федеральный закон № 272–ФЗ от 28 декабря 2012 г. «О мерах воздействия на лиц, причастных к нарушениям основополагающих прав и свобод человека, прав и свобод граждан Российской Федерации». Помимо введения санкций против ряда должностных лиц Соединённых Штатов в связи с нарушениями прав человека российских граждан и запрета на усыновление российских детей гражданами США, закон также запретил российские НПО, которые либо занимались политической деятельностью, либо получали финансирование от США, или занимались деятельностью, которая угрожала интересам России. В-третьих, упоминается Федеральный закон № 65–ФЗ от 8 июня 2010 г. «О внесении изменений в Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях» и Федеральный закон «О собраниях, митингах, демонстрациях, шествиях и пикетированиях», который ввёл многочисленные ограничения в право на свободу собраний. В частности, целым категориям людей было запрещено организовывать публичные мероприятия по причине наличия судимости или совершения административных правонарушений; законом предусмотрена широкая ответственность организатора за возможный ущерб, причинённый во время мероприятия; максимальные наказания за нарушение данного закона были увеличены, и в статью 20.2.2 Кодекса об административных правонарушениях было включено новое административное правонарушение, связанное с организацией одновременного присутствия и/или перемещения граждан в общественных местах, повлёкшее нарушение общественного порядка. 

194. Наконец, АРТИКЛЬ 19 утверждала, что репрессии против активистов гражданского общества в России значительно возросли в 2012 г. Она ссылалась на ряд примеров в 2012–2013 гг., когда такие активисты подвергались физическим нападениям, административным наказаниям за публикации в Интернете, когда фабриковались уголовные дела и даже имели место похищения людей. 

4. Комментарии Правительства по поводу замечаний третьих сторон

195. Правительство сослалось на свою позицию, изложенную в замечаниях относительно жалобы Заявителей (см. пункты 175–180 выше). 


C. Приемлемость 

196. Суд отмечает, что данная жалоба не является явно необоснованной в значении подпункта «а» пункта 3 статьи 35 Конвенции. Он также отмечает, что она не является неприемлемой по любым другим основаниям. Поэтому она должна быть объявлена приемлемой. 


D. Существо дела

1. Общие принципы

197. В соответствии с устоявшейся прецедентной практикой Суда свобода выражения мнения, закреплённая в пункте 1 статьи 10, представляет собой одну из необходимых основ демократического общества и одно из основных условий его прогресса и самореализации личности. При условии соблюдения пункта 2 оно применимо не только к «информации» или «идеям», которые положительно воспринимаются или считаются безобидными или вызывающими полное безразличие, но также к тем, которые оскорбляют, шокируют или беспокоят; таковы требования плюрализма, терпимости и широты взглядов, без которых не существует «демократического общества». Более того, статья 10 Конвенции защищает не только содержание идей и информации, но и форму, в которой они выражаются (см. среди прочего Обершлик против Австрии (Oberschlick v. Austria (№ 1)), 23 мая 1991 г., § 57, серия A, № 204, и «Женщины на волнах» и другие против Португалии (Women On Waves and Others v. Portugal), № 31276/05, §§ 29 и 30, 3 февраля 2009 г.). 

198. Как указано в статье 10, свобода выражения мнения допускает исключения, которые, однако, должны быть строго определены, и необходимость любых ограничений должна быть убедительно доказана (см. Штоль против Швейцарии (Stoll v. Switzerland), (БП), № 69698/01, § 101, ECHR 2007–V).

199. Для того чтобы вмешательство было оправданным в свете статьи 10, оно должно быть «предусмотрено законом», преследовать одну или несколько законных целей, перечисленных во втором абзаце этого положения, и быть «необходимым в демократическом обществе», то есть быть соразмерным преследуемой цели (см., например, Стил и другие против Соединённого Королевства (Steel and Others v. the United Kingdom), 23 сентября 1998 г., § 89, Отчёты 1998–VII).

200. Проверка «необходимости в демократическом обществе» требует, чтобы Суд определил, соответствовало ли обжалуемое вмешательство «насущной социальной потребности». Договаривающиеся государства имеют определённую свободу усмотрения в оценке того, существует ли такая необходимость, но она идёт рука об руку с европейским надзором, охватывающим как законодательство, так и решения, принятые на его основании, даже те, которые выносятся независимым судом. Таким образом, Суд уполномочен принять окончательное решение о том, является ли «ограничение» совместимым со свободой выражения мнения, защищённой статьёй 10 (см. среди многих других Перна против Италии (Perna v. Italy), (БП), № 48898/99, § 39, ECHR 2003–V; Ассоциация «Экин» против Франции (Association Ekin v. France), № 39288/98, § 56, ECHR 2001–VIII, и Кумпана и Мазаре против Румынии (Cumpǎnǎ and Mazǎre v. Romania), (БП), № 33348/96, § 88, ECHR 2004–XI). 

201. При оценке соразмерности вмешательства характер и степень наложенного штрафа входят в число факторов, которые необходимо учитывать (см. Джейлан против Турции (Ceylan v. Turkey), (БП), № 23556/94, § 37, ECHR 1999–IV); Таммер против Эстонии (Tammer v. Estonia), № 41205/98, § 69, ECHR 2001–I, и Скалка против Польши (Skałka v. Poland), № 43425/98, § 38, 27 мая 2003 г.). 

2. Применение вышеуказанных принципов в настоящем деле

а) наличие «выражения мнения»

202. Первый вопрос для Суда состоит в том, охватывались ли действия, за которые Заявители были привлечены к уголовной ответственности и впоследствии заключены в тюрьму, понятием «выражение мнения» в свете статьи 10 Конвенции.

203. Суд отмечает в этой связи, что он рассмотрел различные формы выражения мнения, к которым применяется статья 10. В частности, было установлено, что они включают свободу творческого самовыражения, особенно в рамках свободы получения и распространения информации и идей, что даёт возможность принимать участие в публичном обмене культурной, политической и социальной информацией и идеями всех видов. Те, кто создают, исполняют, распространяют или выставляют произведения искусства, способствуют обмену идеями и мнениями, что имеет большое значение для демократического общества. Следовательно, государства не должны посягать на право автора свободно выражать своё мнение (см. Мюллер и другие против Швейцарии (Müller and Others v. Switzerland), 24 мая 1988 года, §§ 27 и 33, Серия A, № 133).

204. Суд также постановил, что мнения, помимо способности быть выраженными через средства художественного творчества, также могут быть выражены через поведение. Например, он счёл, что публичная демонстрация нескольких предметов грязной одежды в течение короткого времени возле здания парламента, которая должна была представлять «грязное бельё нации», являлась формой политического выражения (см. Татар и Фабер против Венгрии (Tatár and Fáber v. Hungary), №№ 26005/08 и 26160/08, § 36, 12 июня 2012 г.). Точно так же было установлено, что выливание краски на статуи Ататюрка было способом выражения мнения, совершённого в то время в качестве протеста против политического режима (см. Мурат Вурал против Турции (Murat Vural v. Turkey), № 9540/07, §§ 54–56, 21 октября 2014 г.). Снятие ленты с венка, возложенного Президентом Украины на памятник известному украинскому поэту в День независимости, также рассматривалось Судом как форма выражения политических взглядов (см. Швыдка против Украины (Shvydka v. Ukraine), № 17888/12, §§ 37–38 от 30 октября 2014 г.).

205. В данном случае Заявители, члены панк-группы, пытались исполнить свою песню – панк-молебен «Богородица, Путина прогони» – возле алтаря храма Христа Спасителя в Москве в ответ на продолжающийся политический процесс в России (см. пункты 7–8 выше). Они пригласили журналистов и СМИ на выступление для привлечения внимания. 

206. Для Суда это действие, описанное Заявителями как «исполнение», представляет собой сочетание поведения и словесного выражения мнения и равнозначно форме художественного и политического выражения своих взглядов в свете статьи 10.

 b) наличие вмешательства

207. Принимая во внимание вышеизложенное, Суд считает, что уголовное преследование Заявителей в связи с вышеуказанными действиями, повлёкшее за собой тюремное заключение, составляло вмешательство в их право на свободу выражения мнения.

 с) соответствие статье 10 Конвенции

i) «предусмотрено законом» 

208. По утверждению властей Российской Федерации, вмешательство было «в соответствии с законом», поскольку Заявители были осуждены за хулиганство по статье 213 Уголовного кодекса, которая была ясной и предсказуемой. Заявители оспаривали применимость этого положения к своим действиям.

209. Хотя может возникнуть вопрос о том, было ли вмешательство «предусмотрено законом» в свете статьи 10, Европейский суд считает, что в настоящем деле он не должен рассматривать вопрос о том, является ли статья 213 Уголовного кодекса адекватной правовой основой для вмешательства, поскольку, по его мнению, жалоба Заявителей подлежит рассмотрению с точки зрения соразмерности вмешательства. Поэтому Суд считает нужным оставить вопрос открытым и рассмотрит приведённые ниже аргументы Заявителей для решения вопроса о том, было ли вмешательство «необходимо в демократическом обществе».

 ii) законная цель

210. Учитывая, что выступления Заявителей проходили в соборе, который является местом богослужений, Суд считает, что вмешательство можно рассматривать как преследование законной цели защиты прав других лиц.

iii) «необходимость в демократическом обществе»

211. Осуществляя свою надзорную функцию, Суд должен рассматривать оспариваемое вмешательство в свете всего дела в целом. В частности, он должен определить, было ли данное вмешательство «соразмерно преследуемым законным целям» (см. Шови и другие против Франции (Chauvy and Others v. France), № 64915/01, § 70, ЕКПЧ 2004–VI) и были ли причины, приведённые национальными властями, «актуальны и достаточны» (см., в частности, Фрессоз и Руар против Франции (Fressoz and Roire v. France), (БП), № 29183/95, § 45, ЕКПЧ 1999–I). Кроме того, Суд должен рассмотреть с особым вниманием те случаи, когда наказание, назначаемое национальными властями за ненасильственное поведение, включает тюремное заключение (см. Тараненко против России (Taranenko v. Russia), № 19554/05, § 87, 15 мая 2014 г.).

212. Суд отмечает, что Заявители хотели привлечь внимание сограждан и Русской православной церкви к неодобрению ими политической ситуации в России и позиции патриарха Кирилла и некоторых других священнослужителей в отношении уличных протестов в ряде российских городов, которые были вызваны недавними парламентскими выборами и приближающимися президентскими выборами (см. пункты 7–8 выше). Это были темы, вызывающие общественный интерес. Действия Заявителей касались этих тем и способствовали дебатам о политической ситуации в России и реализации парламентских и президентских полномочий. В этой связи Европейский суд напоминает, что в соответствии с пунктом 2 статьи 10 Конвенции имеется мало возможностей для ограничения политической речи или обсуждения вопросов, представляющих общественный интерес. Последовательный подход Европейского суда состоит в том, чтобы требовать очень веских оснований для оправдания ограничений политических дебатов, поскольку широкие ограничения, налагаемые в отдельных случаях, несомненно, повлияют на уважение свободы выражения мнения в целом в соответствующем государстве (см. Фельдек против Словакии (Feldek v. Slovakia), № 29032/95, § 83, ECHR 2001–VIII, и Сюрек против Турции (№ 1) (Sürek v. Turkey (no. 1)), (БП), № 26682/95, § 61, ECHR 1999–IV).

213. При этом Суд повторяет, что, несмотря на признанную важность свободы выражения мнения, статья 10 не предоставляет никакой специальной площадки для осуществления этого права. В частности, это положение не требует автоматического создания прав доступа к частной собственности или даже обязательно ко всей государственной собственности, такой как, например, правительственные учреждения и министерства (см. Эпплби и другие против Соединённого Королевства (Appleby and Others v. the United Kingdom), № 44306/98, § 47, ECHR 2003–VI, и Тараненко, упомянутое выше, § 78). Кроме того, Суд считает, что проведение художественного представления или выступление с политической речью в том виде собственности, куда публика имеет свободный вход, может, в зависимости от характера и функции места, требовать соблюдения определённых предписанных правил поведения.

214. В настоящем деле выступление Заявителей состоялось в московском храме Христа Спасителя. Это можно считать нарушением принятых правил поведения в местах религиозного культа. Таким образом, введение определённых санкций может быть, в принципе, оправдано требованиями защиты прав других лиц, хотя Европейский суд отмечает, что в отношении Заявителей не было возбуждено никаких судебных разбирательств в связи с тем, что они исполняли ту же самую песню в Богоявленском соборе в Елохово в Москве 18 февраля 2012 г. при аналогичных обстоятельствах (см. пункт 12 выше). 

215. Однако в рассматриваемом деле Заявители были впоследствии обвинены в совершении уголовного преступления и приговорены к одному году и одиннадцати месяцам лишения свободы. Первый и второй Заявители отбыли примерно один год и девять месяцев этого срока до амнистии, в то время как третья Заявительница отбыла примерно семь месяцев до того, как её приговор был приостановлен. Суд отмечает, что действия Заявителей не нарушали каких-либо религиозных служб и не наносили никакого вреда людям внутри собора или какого-либо ущерба церковному имуществу. При таких обстоятельствах Европейский суд находит, что наказание, назначенное Заявителям, было очень суровым по отношению к рассматриваемым действиям. Далее будет рассмотрен вопрос о том, выдвинули ли национальные суды «соответствующие и достаточные» основания для его обоснования.

216. Суд отмечает, что национальные суды признали Заявителей виновными в хулиганстве на почве религиозной ненависти и вражды, совершённом в группе, действующей преднамеренно и согласованно, в соответствии с пунктом 2 статьи 213 Уголовного кодекса. Примечательно, что суды не исследовали текст панк-молебна «Богородица, Путина прогони», исполненного Заявителями, но основывали обвинительный приговор главным образом на конкретном поведении Заявителей. Суд первой инстанции подчеркнул, что Заявители были «одеты в яркие одежды и носили балаклавы», совершали «резкие движения головой, руками и ногами, сопровождая их нецензурной лексикой и другими оскорбительными словами», и установил, что такое поведение демонстрировало «неуважение канонов православной церкви» и что «представители других религий и люди, которые не считают себя верующими, также [считают] такое поведение неприемлемым» (см. пункт 52 выше). Суд первой инстанции пришёл к выводу, что действия Заявителей «задевали и оскорбляли чувства большой группы людей» и были «мотивированы религиозной ненавистью и враждой» (там же).

217. Европейский суд напоминает, что в ряде случаев он касался нескольких факторов в отношении заявлений, вербальных или невербальных, которые, как утверждается, вызывали насилие, ненависть или нетерпимость или оправдывали его, когда он был призван решить, было ли вмешательство в осуществление права на свободу выражения мнения авторами таких заявлений «необходимо в демократическом обществе» в свете общих принципов, сформулированных в его прецедентном праве.

218. Одним из них было то, что требовалось определить, были ли заявления сделаны на фоне напряжённого политического или социального положения, – наличие такого фона в целом приводило к тому, что Суд соглашался с тем, что некоторая форма вмешательства в такие заявления была оправданной. В качестве примера можно привести напряжённую обстановку вокруг вооружённых столкновений между РПК (Рабочая партия Курдистана – незаконная вооружённая организация) и турецкими силами безопасности на юго-востоке Турции в 1980-х и 1990-х годах (см. Зана против Турции (Zana v. Turkey), 25 ноября 1997 года, §§ 57–60, Отчёты 1997–VII; Сюрек (№ 1), упомянутое выше, §§ 52 и 62; и Сюрек против Турции (№ 3) (Sürek v. Turkey (no. 3)), (БП), № 24735/94, § 40, 8 июля 1999 г.); атмосфера, порождённая тюремными беспорядками со смертельным исходом в Турции в декабре 2000 г. (см. Фалакаоглу и Сайгылы против Турции (Falakaoğlu and Saygılı v. Turkey), №№ 22147/02 и 24972/03, § 33, 23 января 2007 г., и Сайгылы и Фалакаоглу против Турции (№ 2) (Saygılı and Falakaoğlu v. Turkey (no. 2)), № 38991/02, § 28, 17 февраля 2009 г.); проблемы, связанные с интеграцией неевропейских иммигрантов во Франции, особенно мусульман (см. Сула и другие против Франции (Soulas and Others v. France), № 15948/03, §§ 38–39, 10 июля 2008 г., и Ле Пен против Франции (Le Pen v. France), (реш.), № 18788/09 от 20 апреля 2010 г.); и отношения с национальными меньшинствами в Литве вскоре после восстановления независимости в 1990 г. (см. Балсите-Лидейкене против Литвы (Balsytė-Lideikienė v. Lithuania), № 72596/01, § 78, 4 ноября 2008 г.).

219. Другим фактором было то, можно ли рассматривать заявления, справедливо истолкованные и рассматриваемые в их непосредственном или более широком контексте, как прямой или косвенный призыв к насилию или как оправдание насилия, ненависти или нетерпимости (см. среди других Инджал против Турции (Incal v. Turkey), 9 июня 1998 г., § 50, Отчёты 1998–IV; Сюрек (№ 1), упомянутое выше, § 62; Озгюр Гюндем против Турции (Özgür Gündem v. Turkey), № 23144/93, § 64, ECHR 2000–III; Гюндюз против Турции (Gündüz v. Turkey), № 35071/97, §§ 48 и 51, ECHR 2003–XI; Сула и другие, упомянутое выше, §§ 39–41 и 43; Балсите-Лидейкене, упомянутое выше, §§ 79–80; Фере, упомянутое выше, §§ 69–73 и 78; Хизб ут-Тахрир и другие против Германии (Hizb ut-Tahrir and Others v. Germany), (реш.), № 31098/08, § 73, 12 июня 2012 г.; Касымахунов и Сайбаталов, упомянутое выше, §§ 107–112; Фабер против Венгрии (Fáber v. Hungary), № 40721/08, §§ 52 и 56–58, 24 июля 2012 г.; и Вона против Венгрии (Vona v. Hungary), № 35943/10, §§ 64–67, ECHR 2013). При Оценке этого момента Суд особенно чувствителен к резким заявлениям, оскорбляющим целые этнические, религиозные или другие группы, или к их негативному восприятию (см. Сёро против Франции (Seurot v. France), (реш.), № 57383/00, 18 мая 2004 г.; Сула и другие, упомянутое выше, §§ 40 и 43, и Ле Пен, упомянутое выше, каждое из которых касалось обобщённых негативных высказываний о неевропейских иммигрантах во Франции, в частности, мусульманах; Норвуд против Соединённого Королевства (Norwood v. the United Kingdom), (реш.), № 23131/03, ECHR 2004–XI, в котором речь шла о заявлениях, связывающих всех мусульман в Соединённом Королевстве с террористическими актами в Соединённых Штатах Америки 11 сентября 2001 г.; В. П. и другие против Польши (W.P. and Others v. Poland), (реш.), № 42264/98, 2 сентября 2004 г.; Павел Иванов против России (Pavel Ivanov v. Russia), (реш.), № 35222/04, 20 февраля 2007 г.; М’Бала М’бала против Франции (M’Bala M’Bala v. France), (реш.), № 25239/13, 20 октября 2015 г. в отношении яростных антисемитских высказываний; Фере, упомянутое выше, § 71, в котором говорится о заявлениях, представляющих неевропейские иммигрантские общины в Бельгии как преступно настроенные; Хизб ут-Тахрир и другие, § 73, и Касымахунов и Сайбаталов, § 107, приведённые выше, которые касались прямых призывов к насилию против евреев, государства Израиль и Запада в целом; и Вейделанд и другие, упомянутое выше, § 54, которое касалось утверждений о том, что гомосексуалисты пытались преуменьшать вред педофилии и были ответственны за распространение ВИЧ и СПИДа). 

220. Суд также обратил внимание на то, как были сделаны заявления, и на их способность, прямую или косвенную, приводить к вредным последствиям. В качестве примера можно привести Караташ против Турции (Karataş v. Turkey), ((БП), № 23168/94, §§ 51–52, ECHR 1999–IV), где тот факт, что указанные заявления были сделаны не в средствах массовой информации, а распространены в стихах, привёл к выводу о том, что вмешательство не может быть оправдано особым контекстом безопасности, существующим в деле; Фере (упомянутое выше, § 76), где средством массовой информации стали избирательные листовки, которые усилили эффект дискриминационного и разжигающего ненависть сообщения, которое они передавали; Гюндюз (упомянутое выше, §§ 43–44), в котором содержались заявления, сделанные в ходе плюралистических телевизионных дебатов, которые уменьшили их негативное влияние; Фабер (упомянутое выше, §§ 44–45), где заявление состояло в простом мирном держании флага рядом с митингом, который оказал очень ограниченное влияние, если оно вообще имело место, на ход митинга; Вона (упомянутое выше, §§ 64–69), где марши, учитывая исторический контекст в Венгрии, имели зловещий оттенок, поскольку в них участвовало большое количество населяющих деревни рома; и Вейделанд и другие (цитируется выше, § 56), где заявления были сделаны на листовках, оставленных в шкафчиках учащихся средних школ.

221. Во всех вышеперечисленных случаях именно взаимодействие различных факторов, а не какого-либо одного, взятого отдельно, определило исход дела. Таким образом, подход Суда к этому типу дела можно охарактеризовать как весьма специфичный для конкретного контекста (см. Перинчек против Швейцарии (Perinçek v. Switzerland), (БП), № 27510/08, § 208, ECHR 2015 (выдержки)). 

222. Аналогичным образом Суд отмечает, что общеполитическая рекомендация ЕКРН № 15 «О борьбе с языком ненависти» гласит, что при определении, является ли выражение подстрекательством к ненависти, для оценки того, существует ли риск актов насилия, запугивания, вражды или дискриминации, необходимы следующие элементы: i) «контекст, в котором используется разжигание ненависти»; ii) «способность человека использовать язык ненависти для влияния на других»; iii) «характер и сила используемого языка»; iv) «контекст конкретных замечаний»; v) «используемая среда» и vi) «характер аудитории» (см. пункт 103 выше). Он также отмечает, что Франк Ла Рю, Специальный докладчик по вопросу о поощрении и защите права на свободу мнений и их свободное выражение, в своём докладе от 7 сентября 2012 г. относительно художественного самовыражения особо отметил, что его «следует рассматривать со ссылкой на художественную ценность и контекст, учитывая, что искусство может быть использовано, чтобы вызвать сильные чувства, без намерения подстрекать к насилию, дискриминации или вражде» (см. пункт 106 выше). 

223. Европейский суд также отмечает, что, в соответствии с международными стандартами защиты свободы выражения мнения, ограничения такой свободы в виде уголовного наказания допустимы только в случаях разжигания ненависти (см. Доклад Венецианской комиссии, пункт 101 выше; Совет по правам человека ООН, Доклад 2006, пункт 105 выше; и Совместное представление, сделанное на Семинаре экспертов УВКПЧ по вопросу о запрещении подстрекательства к национальной, расовой или религиозной ненависти, пункт 109 выше). 

224. В этой связи Суд также принимает к сведению Замечание общего порядка № 34 Комитета ООН по правам человека, статья 19 «Свобода мнений и их выражения» от 12 сентября 2011 г., в котором в пункте 48 говорится, что «запрет на демонстрацию отсутствия уважения к религии или другой системе убеждений, включая законы о богохульстве, несовместим с [МПГПП], за исключением особых обстоятельств, предусмотренных в пункте 2 статьи 20 [МПГПП]» (см. пункт 107 выше). 

225. Суд отмечает, что в рассматриваемом деле Заявители были осуждены за хулиганство на почве религиозной ненависти из-за одежды и балаклав, которые они носили, их телесных движений и крепких выражений. Суд признает, что, поскольку данное поведение имело место в соборе, оно могло быть признано оскорбительным для ряда людей, в том числе для прихожан, однако, учитывая прецедентное право и вышеупомянутые международные стандарты защиты свободы выражения мнений, он не может выделить какой-либо элемент в анализе национальных судов, который позволил бы описать поведение Заявителей как разжигание религиозной ненависти (см. Сюрек (№ 1), упомянутое выше, § 62; Фере, упомянутое выше, § 78; и Ле Пен, упомянутое выше). 

226. В частности, национальные суды заявили, что манера поведения и одежда Заявителей не соответствовали канонам православной церкви и могли показаться неприемлемыми для некоторых людей (см. пункт 216 выше), но анализ в контексте их выступления не проводился (см. Эрбакан против Турции (Erbakan v. Turkey), № 59405/00, §§ 58–60, 6 июля 2006 г.). Национальные суды не рассматривали, могут ли действия Заявителей быть истолкованы как призыв к насилию или как оправдание насилия, ненависти или нетерпимости. Они также не исследовали, могли ли рассматриваемые действия привести к вредным последствиям (там же, § 68).

227. Суд считает, что действия Заявителей не содержали элементов насилия, не разжигали и не оправдывали насилие, ненависть или нетерпимость в отношении верующих (см. среди прочего Айдын Татлав против Турции (Aydın Tatlav v. Turkey), № 50692/99, § 28, 2 мая 2006 г.). Он повторяет, что, в принципе, мирные и ненасильственные формы выражения мнения не должны подвергаться угрозе вынесения приговора о лишении свободы (см. Мурат Вурал, упомянутое выше, § 66) и что вмешательство в свободу выражения мнения в форме уголовного наказания может оказать сдерживающее влияние на осуществление этой свободы, что является элементом, который необходимо учитывать при оценке соразмерности рассматриваемого вмешательства (см. Йерсилд против Дании (Jersild v. Denmark), 23 сентября 1994 г., § 35, Серия A, № 298; Бразилье против Франции (Brasilier v. France), № 71343/01, § 43, 11 апреля 2006 г.; Морис против Франции (Morice v. France), (БП), № 29369/10, § 176, ECHR 2015, и Рекман против Франции (Reichman v. France), № 50147/11, § 73, 12 июля 2016 г.). 

228. Таким образом, Суд приходит к выводу, что определённые реакции на действия Заявителей могли быть оправданы требованиями защиты прав других лиц в связи с нарушением правил поведения в религиозном учреждении (см. пункт 214 выше). Тем не менее национальные суды не смогли привести «соответствующие и достаточные» причины для оправдания осуждения в уголовном порядке и тюремного заключения, наложенного на Заявителей, и, следовательно, наказание не было соразмерно преследуемой законной цели. 

229. С учётом вышеизложенного и принимая во внимание исключительную серьёзность соответствующих санкций, Суд считает, что данное вмешательство не было необходимым в демократическом обществе. 

230. Таким образом, имело место нарушение статьи 10 Конвенции.


VI. ПРЕДПОЛАГАЕМОЕ НАРУШЕНИЕ СТАТЬИ 10 КОНВЕНЦИИ В ЧАСТИ ЗАПРЕЩЕНИЯ ВИДЕОЗАПИСЕЙ ВЫСТУПЛЕНИЙ ЗАЯВИТЕЛЕЙ 

231. Первые два Заявителя жаловались на то, что российские суды нарушили их свободу выражения мнения, защищённую статьёй 10 Конвенции, назвав видеоматериалы выступлений, доступные в Интернете, экстремистскими и наложив запрет на доступ к этим материалам. 

A. Доводы сторон

1. Доводы Правительства

232. Правительство указало, что жалоба впервые была подана 29 июля 2013 г. от имени первого и второго Заявителей, но не от имени третьего Заявителя. Оно утверждало, что Заявители могли обжаловать решение Замоскворецкого районного суда от 29 ноября 2012 г., но они этого не сделали. В подтверждение своего аргумента о том, что это было бы эффективным средством правовой защиты, власти Российской Федерации представили решение по апелляции, вынесенное Московским городским судом 26 сентября 2013 г., в ходе несвязанного разбирательства, касавшегося решения об объявлении определённой книги экстремистской. Автор книги, который не был участником разбирательства, подал апелляцию, и его апелляционное заявление было рассмотрено судом в прилагаемом решении. По мнению Правительства, любые жалобы, поданные третьей Заявительницей на национальном уровне, не должны приниматься во внимание для целей настоящей жалобы, поскольку она не предъявила их Суду. 

233. Власти Российской Федерации также утверждали, что если первый и второй Заявители посчитали, что у них не было эффективных внутренних средств правовой защиты относительно решения от 29 ноября 2012 г., они должны были подать своё заявление в течение шести месяцев с этой даты. Однако он не был подан до 29 июля 2013 г., то есть в пределах шестимесячного срока. 

234. Что касается существа жалобы Заявителей, Правительство признало, что объявление видеозаписей выступлений Заявителей экстремистскими представляло собой вмешательство в их права в соответствии со статьёй 10. Однако вмешательство было в соответствии с законом, в частности, со статьёй 1(1) и 1(3) и статьёй 3 Закона о противодействии экстремистской деятельности, который Конституционный суд счёл доступным и предсказуемым в Постановлении № 1053–О от 2 июля 2013 г. В то же время вмешательство преследовало законную цель защиты нравственности и прав других лиц и было необходимо в демократическом обществе. Что касается последнего пункта, Правительство сослалось на дела Хендисайд (упомянутое выше), Мюллер и другие (цитируется выше), Уингров (цитируется выше) и Отто-Премингер-Институт (цитируется выше). 

2. Доводы Заявителей

235. Первый и второй Заявители подтвердили свою жалобу. Во-первых, они утверждали, что заявление Правительства об отсутствии апелляции на решение от 29 ноября 2012 г. не соответствует действительности, поскольку третий Заявитель обжаловал его. Тем не менее решением от 30 января 2013 г. Московский городской суд оставил её жалобу без рассмотрения на том основании, что она не была стороной в разбирательстве. По мнению первого и второго Заявителей, третий Заявитель, находясь в том же положении, фактически исчерпал имеющиеся внутренние средства правовой защиты от имени всей группы, поскольку отдельная апелляция с их стороны могла бы привести к тому же результату. Они также указали, что они не были официально уведомлены о данном разбирательстве, поскольку национальные суды посчитали, что права авторов видеороликов не были затронуты. Находясь в тюрьме и отбывая наказание, они также не имели возможности узнать о ходе разбирательства. По их мнению, вопрос об исчерпании тесно связан с существом жалобы. 

236. Первый и второй Заявители также утверждали, что применимое национальное законодательство было слишком расплывчатым и разбирательство по их делу было ошибочным, поскольку они не могли участвовать в нём. По их мнению, определения «экстремизм», «экстремистская деятельность» и «экстремистские материалы», содержащиеся в Законе о противодействии экстремизму, были слишком широкими. Что касается соответствующей процедуры, то она не предусматривала участия авторов рассматриваемых материалов и не давала гарантий независимости эксперта, на основании мнения которого будет вынесено судебное решение по делу. Следовательно, процедура не обеспечивает никаких гарантий против произвола. Заявители также ссылались на утверждения АРТИКЛЬ19, касающиеся примеров того, как политическая речь была объявлена ​​экстремистской в ​​2012 г., хотя она не представляла угрозы для национальной безопасности, общественного порядка или прав других лиц (см. пункт 239 ниже). Наконец, Заявители утверждали, что их право на свободу выражения мнения было нарушено, поскольку национальные суды объявили их выступления, в которых содержалась политическая речь, защищённая статьёй 10 Конвенции, экстремистскими. 


B. Представления третьих сторон 

1. Материалы Amnesty International и Human Rights Watch

237. Третьи стороны отметили, что согласно их исследованиям в мире приняты законы о борьбе с экстремизмом. Эти законы призваны бороться с такими преступными деяниями, как терроризм и другие насильственные преступления, в том числе совершаемые якобы во имя религии или на почве религиозной ненависти. Как и в случае с законами о разжигании религиозной ненависти (см. пункт 190 выше), рассматриваемые законы могут, по мнению нарушителей, ущемлять свободу выражения мнения, если они дают слишком широкое определение таких терминов, как «экстремизм» или «экстремистские материалы», что может привести к произволу. Поэтому такие законы должны содержать точные определения таких терминов, с тем чтобы обеспечить правовую определённость и соблюдение обязательств государства уважать такие основополагающие права, как свобода выражения мнения, право придерживаться своего мнения и свобода ассоциаций и собраний. 

238. Выступавшие указали, в частности, на то, что в российском Законе о противодействии экстремизму определённые формы клеветы в отношении государственных должностных лиц квалифицируются как «экстремистские» и что разрешается классифицировать любые политически или идеологически мотивированные преступления как экстремистские. Поэтому неправительственные организации или активисты, критикующие политику правительства или воспринимаемые правительством как сторонники политической оппозиции, рискуют стать объектом преследования по закону. Этот вопрос обсуждался в 2009 г. Советом ООН по правам человека, в свете чего Россия взяла на себя обязательство пересмотреть своё законодательство об экстремизме, чего она ещё не сделала. 

2. Материалы организации АРТИКЛЬ 19

239. АРТИКЛЬ 19 утверждает, что Закон о противодействии экстремизму подвергся критике со стороны Венецианской комиссии и Парламентской ассамблеи Совета Европы за несоблюдение международных стандартов в области прав человека (см. пункт 101 выше и резолюцию 1896(2012) Парламентской ассамблеи о выполнении обязательств Российской Федерацией от 2 октября 2012 г.). Они также отметили ряд случаев, когда политическая речь классифицировалась как экстремистская в соответствии с законом, хотя она не представляла угрозы для национальной безопасности, общественного порядка или прав других лиц. В частности, они ссылались на: i) решение Калужского областного суда от февраля 2012 г., согласно которому картина А. С. «Нагорная проповедь» из цикла работ «Путешествия Микки Мауса по истории искусств» была признана экстремистской; ii) уголовное расследование, начатое в апреле 2012 г. против М. Е., блогера и директора Карельского регионального отделения областной «Молодёжной правозащитной группы», из-за статьи «Карелия устала от священников», в которой он осудил коррупцию в русской православной церкви; iii) уголовное расследование, начатое в октябре 2012 г., в отношении деятельности сайта orlec.ru в связи с материалами, которые прокурор посчитал подрывающими имидж местных администраций и властей в целом; и iv) решение районного суда Омска от октября 2012 г. о классификации статьи Ю. А., общественного деятеля и учёного-либерала, с заголовком «Возможна ли либеральная миссия в современной России?», как экстремистской. 

3. Комментарии Правительства по поводу замечаний третьих сторон 

240. Правительство сослалось на свою позицию, изложенную в замечаниях по поводу жалобы Заявителей (см. пункт 234 выше). 


C. Приемлемость

241. Суд с самого начала отмечает, что 29 ноября 2012 г. районный суд издал постановление о запрете серии видеороликов, в которых участвовали все три Заявителя. Запрет затронул их всех в равной мере. Однако в то время, когда это было объявлено, только третий Заявитель находился на свободе, в то время как первые два Заявителя были направлены для отбывания наказания в виде лишения свободы соответственно в Пермский край и Мордовскую Республику. Согласно их заявлениям, они не были уведомлены о незавершённом разбирательстве, которое не оспаривается Правительством, и не имели возможности узнать о нём (см. пункт 235 выше). В этой связи Европейский суд напоминает, что в отношении внутренних средств правовой защиты он должен реально учитывать не только наличие формальных средств правовой защиты в правовой системе соответствующего Договаривающегося государства, но и общий контекст, в котором они действуют, а также личные обстоятельства заявителя (см. Ильхан против Турции (İlhan v. Turkey), (БП), № 22277/93, § 59, ECHR 2000–VII). 

242. Суд далее отмечает, что ни в Законе о противодействии экстремизму, ни в применимых процессуальных нормах не предусматривалось какой-либо формы уведомления авторов, издателей или владельцев материалов, в отношении которых было принято решение о запрете, о возбуждении такого дела. В отличие от первого и второго Заявителей, доступ которых к печатным СМИ и телевидению был ограничен в заключении, третья Заявительница сразу узнала о заявлении прокурора из новостей и попыталась присоединиться к ним в качестве заинтересованной стороны (см. пункт 73 выше). Её попытка оказалась неудачной. В окончательном решении об отказе в удовлетворении её ходатайства о приобщении к делу Московский городской суд указал, что она должна иметь возможность высказать свои доводы в жалобе против решения по существу дела (см. пункт 79 выше).

243. Впоследствии третья Заявительница пыталась отменить запрет, представив существенные основания для апелляции на постановление районного суда от 29 ноября 2012 г. Первый и второй Заявители всё ещё находились под стражей и не принимали участия в её попытках. После того как 30 января 2013 г. было вынесено окончательное решение об отказе третьему Заявителю в праве на апелляцию (см. пункт 80 выше), она не воспользовалась своим правом, подав жалобу в этот Суд, в то время как первый и второй Заявители сделали это. Они подали жалобу 29 июля 2013 г., то есть в течение шести месяцев после отклонения апелляции третьего Заявителя, но более чем через шесть месяцев после постановления о запрете от 29 ноября 2012 г. Из этого следует, что в особых обстоятельствах в настоящем деле Суд может рассматривать дело по настоящей жалобе только в том случае, если шестимесячный срок исчисляется с даты отклонения жалобы третьего Заявителя на постановление о запрете.

244. Суд повторяет соответствующие общие принципы: как правило, шестимесячный период начинается с даты принятия окончательного решения в процессе исчерпания внутренних средств правовой защиты. Если у заявителя нет эффективных средств правовой защиты, период начинается с даты действий или мер, на которые подана жалоба, или с даты, когда стало известно об этом действии или его воздействии на заявителя, или нанесении ему ущерба. В любом случае пункт 1 статьи 35 не может быть истолкован таким образом, который потребовал бы от заявителя обратиться в Суд с жалобой до того, как его позиция по данному вопросу была окончательно урегулирована на национальном уровне. Таким образом, если заявитель пользуется очевидным существующим средством правовой защиты и лишь впоследствии узнает об обстоятельствах, которые делают это средство неэффективным, для целей пункта 1 статьи 35 было бы целесообразно взять начало шестимесячного периода с даты, когда заявитель впервые узнал или должен был узнать об этих обстоятельствах (см. Эль-Масри против бывшей югославской Республики Македонии (El-Masri v. the former Yugoslav Republic of Macedonia), (БП), № 39630/09, § 136, ECHR 2012).

245. В свете этих принципов Суд сначала рассмотрит вопрос о том, можно ли считать апелляцию средством правовой защиты, способным обеспечить адекватное возмещение, или обстоятельства, делающие это средство правовой защиты неэффективными, должны быть очевидны с самого начала. Во-вторых, Европейский суд рассмотрит возражения властей Российской Федерации относительно приемлемости жалобы первого и второго Заявителей, которые не подали собственных жалоб. 

246. Что касается вопроса о том, предоставляет ли жалоба по существу дела достаточные шансы на успех, чтобы не быть явно бесполезной, Суд отмечает, что ходатайство прокурора о запрете постановления было рассмотрено в соответствии с правилами гражданского судопроизводства. В статьях 42 и 43 Гражданского процессуального кодекса, в принципе, закреплено право лиц, интересы которых затрагиваются в ходе разбирательства, присоединяться к ним в качестве заинтересованных сторон. Выдвигая возражение против неисчерпания по первому и второму Заявителям, власти Российской Федерации привели пример аналогичного разбирательства, проведённого в соответствии с Законом о противодействии экстремизму, когда московский суд принял апелляцию от автора книги, на которую был наложен запрет (см. пункт 232 выше). Точно также суд Краснодарского края разрешил обжаловать постановление о запрете, представленное двумя последователями китайского духовного движения, которые не были проинформированы о разбирательствах, в которых основополагающая книга движения была объявлена ​​экстремистской (см. Синицын и другие против России (Sinitsyn and Others v. Russia), №№ 39879/12 и 5956/13, коммуницированное 30 августа 2017 г.). Аналогичным образом Красноярский краевой суд удовлетворил апелляцию Красноярского муфтията на постановление о запрете книги «Десятое слово: воскресение и загробная жизнь» как экстремистской (см. Единое духовное управление мусульман Красноярского края против России, № 28621/11, коммуницированное 27 ноября 2013 г.). Позиция, принятая Московским городским судом, также указывает на то, что жалоба третьего Заявителя будет рассмотрена по существу (см. пункт 79 выше). В этой связи Европейский суд находит, что третья Заявительница законно ожидала, что суд серьёзно изучит её доводы в пользу отмены постановления о запрете. Но ни она, ни её адвокат не могли ожидать, что в тот же день городской суд отклонит её апелляцию в связи с отсутствием locus standi (см. пункт 80 выше). В этих обстоятельствах, когда третий Заявитель использовал существующее средство правовой защиты, которое было prima facie доступно и приемлемо, но оказалось неэффективным, шестимесячный период начался бы, в соответствии с приведённой выше прецедентной практикой Суда, с даты принятия решения Московским городским судом об отклонении жалобы по существу. 

247. Правительство утверждало, что было недостаточно, чтобы третья Заявительница воспользовалась этим средством правовой защиты. Поскольку она не была той, кто подал эту жалобу в Суд, первый и второй Заявители должны были либо подать жалобу в течение шести месяцев после постановления о запрете, либо использовать одно и то же средство правовой защиты независимо от неё. Суд признал, что пункт 1 статьи 35 должен применяться с некоторой степенью гибкости и без излишнего формализма, принимая во внимание, в частности, личные обстоятельства заявителя (см. D. H. и другие против Чешской Республики (D.H. and Others v. the Czech Republic), (БП), № 57325/00, § 116, ЕКПЧ 2007–IV). Как отмечалось выше, третья Заявительница была единственной, приговорённой к условному сроку и сохранившей свою свободу. Не будучи ограниченной в своих контактах с внешним миром и со своей группой юристов, она взяла на себя задачу оспорить порядок запрета в ходе разбирательств, которые, как представляется, открывают перспективу успеха, по крайней мере, на начальном этапе. Все три Заявителя, являющиеся членами одной группы, чьи видеозаписи выступлений были объявлены экстремистскими, находились в одинаковом положении в связи с оспариванием порядка запрета, который был установлен. Суд не видит оснований полагать, что разбирательство пошло бы иначе, если бы они подали отдельные апелляции против постановления о запрете. Суд считает, что первый и второй Заявители не должны были пытаться использовать одно и то же средство правовой защиты после того, как неэффективность жалобы по существу стала очевидной с решением Московского городского суда от 30 января 2013 г. (сравните Багдонавичюс и другие против России (Bagdonavicius and Others v. Russia), № 19841/06 , § 62, 11 октября 2016 г.). Цель правила об исчерпании состоит в том, чтобы предоставить Договаривающимся государствам возможность предотвратить или исправить предполагаемые нарушения, и разбирательство, возбуждённое третьим Заявителем, предоставило российским властям достаточную возможность сделать это (см. Олиари и другие против Италии (Oliari and Others v. Italy), №№ 18766/11 и 36030/11, § 77, 21 июля 2015 г.). Тот факт, что третья Заявительница решила не подавать жалобу в Европейский суд по данному пункту, является несущественным после того, как этот вопрос уже был рассмотрен на национальном уровне (см. дело M. S. против Хорватии (M.S. v. Croatia), № 36337/10, § 69, 25 апреля 2013 г., и Билбия и Блажевич против Хорватии (Bilbija and Blažević v. Croatia), № 62870/13, § 94, 12 января 2016 г., в обоих случаях не заявитель, а член их семьи, который не был заявителем в Суде, уже воспользовался таким же средством правовой защиты, но безуспешно, а также D. H. и другие, упомянутое выше, § 122, в котором только пять из двенадцати заявителей подали конституционную жалобу относительно той же жалобы). 

248. В целом Суд считает, что правило об исчерпании внутренних средств правовой защиты не предусматривало повторения разбирательства, одновременно или последовательно с теми, которые были сделаны третьим Заявителем. При отсутствии каких-либо предварительных указаний на то, что средство правовой защиты окажется неэффективным, Суд считает, что, подав жалобу в течение шести месяцев с момента вынесения решения Московским городским судом от 30 января 2013 г., то есть после того, как их позиция в связи с данным вопросом была окончательно урегулирована на национальном уровне, первый и второй Заявители выполнили требования пункта 1 статьи 35. 

249. Таким образом, Суд отклоняет возражения Правительства и считает, что жалоба не была подана с запозданием. Поскольку она не является явно необоснованной или неприемлемой по каким-либо иным основаниям, её следует признать приемлемой. 


D. Существо дела

250. Применимые общие принципы изложены в пунктах 197–201 выше. 

 а) наличие вмешательства

251. Суд отмечает, что рассматриваемые видеоматериалы содержали записи выступлений «Pussy Riot», принадлежали группе «Pussy Riot», членами которой были Заявители, и были размещены на интернет-страницах группы. Он также отмечает, что между сторонами нет спора о том, что объявление видеозаписей выступлений Заявителей «экстремистскими» и запрещение их равнозначно «вмешательству со стороны государственного органа» в право первого и второго Заявителей на свободу выражения мнения. Принимая во внимание общие принципы, изложенные в пунктах 197–201 выше, Суд повторяет, что такое вмешательство станет нарушением Конвенции, если не будет удовлетворять требованиям пункта 2 статьи 10. Поэтому необходимо определить, было ли оно «предписано законом», преследовало ли одну или несколько законных целей, изложенных в этом пункте, и «было ли это необходимо в демократическом обществе» для достижения этих целей. 

 b) «предписано законом»

252. Суд отмечает, что национальные суды заявили, что рассматриваемые видеоматериалы были экстремистскими в соответствии со статьями 1, 12 и 13 Закона о противодействии экстремизму и статьями 10(1) и 10(6) Федерального закона «Об информации, информационных технологиях и о защите информации» (см. пункт 76 выше). Вместе с тем он отмечает, что, хотя положения последнего закона могли обеспечить дополнительную правовую основу для ограничения доступа к этим материалам, именно прежний закон предусматривал меры, доступные властям для борьбы с экстремизмом, и наказание за него. Соответственно, Суд считает, что статьи 1, 12 и 13 Закона о противодействии экстремизму составляли законодательную основу для рассматриваемого вмешательства. 

253. Суд повторяет, что выражение «предписано законом» во втором пункте статьи 10 не только требует, чтобы оспариваемая мера имела правовую основу в национальном законодательстве, но также относится к качеству рассматриваемого закона, который должен быть доступным для заинтересованного лица и предсказуемым относительно его последствий (см. среди прочего Объединение «Ферайн геген Тирфабрикен» против Швейцарии (VgT Verein gegen Tierfabriken v. Switzerland), № 24699/94, § 52, ECHR 2001–VI; Гавенда против Польши (Gawęda v. Poland), № 26229/95, § 39, ECHR 2002–II; Маэстри против Италии (Maestri v. Italy), (БП), № 39748/98, § 30, ECHR 2004–I; и «Делфи АС» против Эстонии (Delfi AS v. Estonia), (БП), № 64569/09, § 120, ЕСПЧ 2015). Однако именно национальные власти, в частности, суды, должны толковать и применять национальное законодательство (см. «Чентро Эуропа 7» и Ди Стефано против Италии (Centro Europa 7 S.r.l. and Di Stefano v. Italy), (БП), № 38433/09, § 140, ECHR 2012; Крюслен против Франции (Kruslin v. France), 24 апреля 1990 г., § 29, Серия A, № 176–A; и Копп против Швейцарии (Kopp v. Switzerland), 25 марта 1998 г., § 59, Отчёты 1998–II). 

254. Одним из требований, вытекающих из выражения «предписано законом», является предсказуемость. Таким образом, норма не может рассматриваться как «закон» в значении пункта 2 статьи 10, если она не сформулирована с достаточной точностью, чтобы люди могли регулировать своё поведение; они должны быть в состоянии, если необходимо, с соответствующим советом, предвидеть, насколько это возможно, последствия, которые может повлечь то или иное действие. Эти последствия не должны быть предсказуемыми с абсолютной точностью. И хотя определённость желательна, она может привести к чрезмерной жёсткости, а закон должен быть в состоянии идти в ногу с изменяющимися обстоятельствами. Соответственно, многие законы неизбежно сформулированы в терминах, которые в большей или меньшей степени расплывчаты, а их толкование и применение являются вопросами практики (см., например, Линдон, Очаковский-Лоран и Жюли против Франции (Lindon, Otchakovsky-Laurens и July v. France), (БП), №№ 21279/02 и 36448/02, § 41, ECHR 2007–IV; «Чентро Эуропа 7» и Ди Стефано, упомянутое выше, § 141; и «Делфи АС», упомянутое выше, § 121). 

255. Уровень точности, требуемый от внутреннего законодательства, который не может предусмотреть каждую возможность, зависит в значительной степени от содержания рассматриваемого закона, области, для которой он предназначен, а также от числа и положения тех, кому он адресован (см. «Чентро Эуропа 7» и Ди Стефано, упомянутое выше, § 142; и «Делфи АС», упомянутое выше, § 122). 

256. В настоящем деле мнения сторон разошлись в вопросе о том, было ли вмешательство в свободу выражения мнения первого и второго Заявителей «предусмотрено законом» или нет. Заявители утверждали, что применимое национальное законодательство было расплывчатым, что делало правовую норму неочевидной. В частности, определения «экстремизм», «экстремистская деятельность» и «экстремистские материалы», содержащиеся в Законе о противодействии экстремизму, были, по их мнению, слишком широкими. Правительство сослалось на Постановление № 1053–O от 2 июля 2013 г., где Конституционный суд отказался признать статьи 1(1), 1(3) и 13(3) неконституционными в связи с предположительно отсутствующей точностью в определениях «экстремистской деятельности» и «экстремистских материалов». 

257. Суд отмечает, что Венецианская комиссия высказала сомнения в своём Мнении о включении определённых видов деятельности в список тех, которые были причислены к «экстремистским», считая эти определения слишком широкими, лишёнными ясности и открытыми для различных толкований (см. § 31 Мнения Венецианской комиссии, пункт 102 выше). Венецианская комиссия также выразила сожаление по поводу отсутствия «насилия» в качестве квалифицирующего элемента «экстремизма» или «экстремистской деятельности» (см. §§ 31, 35 и 36 Мнения Венецианской комиссии, пункт 102 выше). Кроме того, Суд выразил обеспокоенность по поводу определения «экстремистских материалов», которое он назвал «широким и довольно неточным» (см. § 49 Мнения Венецианской комиссии, пункт 102 выше).

258. Хотя может возникнуть вопрос о том, было ли вмешательство «предусмотрено законом» в свете статьи 10, Европейский суд не считает, что в настоящем деле он должен изучать соответствующие положения Закона об экстремизме, поскольку, по его мнению, жалобы Заявителей подлежат рассмотрению с точки зрения соразмерности вмешательства. Поэтому Суд решает оставить вопрос открытым и обратиться к приведённым ниже аргументам Заявителей при рассмотрении вопроса о том, было ли вмешательство «необходимо в демократическом обществе».

 с) законная цель

259. Принимая во внимание доводы Правительства (см. пункт 234 выше), Суд признаёт, что вмешательство может рассматриваться как преследование законных целей защиты нравственности и прав других лиц. 

 d) необходимо в демократическом обществе

260. Европейский суд напоминает, что в соответствии с пунктом 2 статьи 10 Конвенции имеется мало возможностей для ограничения политической речи или обсуждения вопросов, представляющих общественный интерес (см. Уингров, упомянутое выше, § 58, и Сехер Караташ против Турции (Seher Karataş v. Turkey), № 33179/96, § 37, 9 июля 2002 г.). В тех случаях, когда высказанные мнения не включают подстрекательства к насилию, другими словами, если они не выступают за применение насильственных действий или кровавой мести, не оправдывают совершение террористических актов для достижения своих целей и не могут быть истолкованы, как вероятные, для поощрения насилия, выражая глубокую и иррациональную ненависть к каким-либо лицам, – Договаривающиеся государства не должны ограничивать право широкой общественности на получение информации о них, даже исходя из целей, изложенных в пункте 2 статьи 10 (см. Дилипак против Турции (Dilipak v. Turkey), № 29680/05, § 62, 15 сентября 2015 г.).

261. Суд отмечает, что в своём решении от 29 ноября 2012 г. об объявлении рассматриваемого видеоматериала «экстремистским» Замоскворецкий районный суд сослался на четыре типа таких действий, перечисленных в статье 1(1) Закона о противодействии экстремизму: 1) «разжигание социальной, расовой, этнической или религиозной розни»; 2) «пропаганда исключительности, превосходства либо неполноценности граждан по признаку их отношения к религии, социальной, расовой, национальной, религиозной или языковой принадлежности»; 3) «нарушение прав и свобод человека и гражданина и законных интересов в связи с его социальной, расовой, этнической, религиозной или языковой принадлежностью или отношением к религии»; и 4) «публичные призывы к осуществлению вышеупомянутых актов или массовому распространению заведомо экстремистских материалов, а также их производству или хранению с целью массового распространения» (см. пункт 76 выше). Впоследствии он опирался на результаты отчёта № 55/13 от 26 марта 2012 г. о психолого-лингвистической экспертизе, проведённой экспертами из федерального научно-исследовательского института «Российский институт культурологии», согласно которой рассматриваемые видеоматериалы носили экстремистский характер (см. пункт 76 выше). По мнению Европейского суда, решение национального суда по делу Заявителей было недостаточным по следующим причинам. 

262. Во-первых, из решения Замоскворецкого районного суда очевидно, что не суд принял решение по поводу экстремистского характера видеоматериалов, а эксперты по лингвистике. Суд не смог оценить экспертное заключение и лишь одобрил выводы экспертов. Соответствующая экспертиза явно выходила далеко за рамки решения только языковых вопросов, таких как, например, определение значения отдельных слов и выражений, и обеспечивала, по сути, юридическую квалификацию видеоматериалов. Суд считает эту ситуацию неприемлемой и подчёркивает, что все правовые вопросы должны разрешаться исключительно судами (см. Дмитриевский против России (Dmitriyevskiy v. Russia), № 42168/06, § 113, 3 октября 2017 г.).

263. Во-вторых, национальный суд не предпринял попыток провести собственный анализ рассматриваемых видеоматериалов. В нём не указывалось, какие конкретные элементы видео были проблематичными, с тем чтобы включить их в сферу действия положений статьи 1(1) Закона о противодействии экстремизму, на который он ссылался в решении (см. «Коммерсантъ» Молдовы против Молдовы (Kommersant Moldovy v. Moldova), № 41827/02, § 36, 9 января 2007 г., и Терентьев против России, № 25147/09, § 22, 26 января 2017 г.). Более того, суд не столько цитировал соответствующие части экспертного заключения, сколько кратко ссылался на его общие выводы. Фактическое отсутствие мотивировок национального суда не позволяет Суду понять причину вмешательства. 

264. Ввиду отсутствия причин, объясняющих, почему национальный суд принял то или иное решение, Европейский суд не считает, что тот «применял стандарты, которые соответствовали бы принципам, закреплённым в статье 10» или основывался «на приемлемой оценке соответствующих фактов» (см. Йерсилд, упомянутое выше, § 31, и «Коммерсантъ» Молдовы, упомянутое выше, § 38). Следовательно, национальный суд не предоставил «соответствующих и достаточных» оснований для рассматриваемого вмешательства.

265. Кроме того, Суд принимает к сведению довод первого и второго Заявителей о том, что разбирательство по данному делу было ошибочным, поскольку они не могли участвовать в нём. Фактически Заявители не смогли оспорить выводы экспертного заключения, на которые ссылался национальный суд, поскольку ни один из них не мог участвовать в разбирательстве. Мало того, они даже не были проинформированы о рассматриваемом разбирательстве, а ходатайство о присоединении к разбирательству, поданное третьей Заявительницей, было отклонено на трёх уровнях юрисдикции (см. пункты 74, 78 и 79 выше). Кроме того, именно на том основании, что она не была участницей разбирательства, её жалоба на решение от 29 ноября 2012 г. была оставлена без рассмотрения (см. пункт 80 выше).

266. Суд отмечает, что в их деле это не было особым недостатком, что означало, что Заявители не могли участвовать в разбирательстве из-за состояния национального законодательства, которое не предусматривает участие заинтересованных сторон в разбирательстве по Закону о противодействии экстремизму. Суд отмечает, что он устанавливал нарушение статьи 10 Конвенции в ряде случаев в ситуациях, когда в соответствии с национальным законодательством заявитель не мог эффективно оспаривать уголовные обвинения, выдвинутые против него, поскольку ему либо не разрешалось приводить доказательства правдивости его заявлений, либо выступать в защиту оправдания, или из-за особой защиты, предоставляемой стороне, имеющей статус жертвы в уголовном процессе (см. Кастеллс против Испании (Castells v. Spain), 23 апреля 1992 г., § 48, Серия A, № 236; Коломбани и другие против Франции (Colombani and Others v. France), № 51279/99, § 66, ECHR 2002–V; Пакдемирли против Турции (Pakdemirli v. Turkey), № 35839/97, § 52, 22 февраля 2005 г.; и Отеги Мондрагон против Испании (Otegi Mondragon v. Spain), № 2034/07, § 55, ECHR 2011). Суд также отмечает, что он установил нарушение статьи 10 в связи с несоблюдением равенства сторон при рассмотрении гражданских дел о диффамации (см. Стил и Моррис против Соединённого Королевства (Steel и Morris v. the United Kingdom), № 68416/01, § 95, ECHR 2005–II).

267. Суд считает, что аналогичные рассуждения применимы к разбирательствам, начатым в соответствии с Законом о противодействии экстремизму. По мнению Европейского суда, национальный суд не сможет привести «соответствующие и достаточные» причины для вмешательства в права, гарантированные статьёй 10 Конвенции, без какой-либо формы судебного пересмотра, основанной на оценке доводов, призванных направить государственную власть против такой заинтересованной стороны. Таким образом, разбирательство, которое было возбуждено с целью признать деятельность первого и второго Заявителей или принадлежащих им материалов «экстремистскими» и в котором национальное законодательство не допускало их участия, тем самым лишая их возможности оспаривать утверждения, сделанные государственным органом, начавшим разбирательство в суде, не может быть признано совместимым со статьёй 10 Конвенции. 

268. Вышеизложенные соображения являются достаточными для того, чтобы Суд сделал вывод, что объявление видеоматериалов Заявителей, размещённых в Интернете, экстремистскими и установление запрета на доступ к ним не соответствовали «насущной социальной необходимости» и были несоразмерны законной преследуемой цели. Таким образом, вмешательство не было «необходимым в демократическом обществе». 

269. Соответственно, имело место нарушение статьи 10 Конвенции в отношении первого и второго Заявителей.


VII. ПРИМЕНЕНИЕ СТАТЬИ 41 КОНВЕНЦИИ

270. Статья 41 Конвенции предусматривает:

«Если Суд объявляет, что имело место нарушение Конвенции или Протоколов к ней, а внутреннее право Высокой Договаривающейся Стороны допускает возможность лишь частичного устранения последствий этого нарушения, Суд, в случае необходимости, присуждает справедливую компенсацию потерпевшей стороне». 

A. Ущерб

271. Первый и второй Заявители потребовали 120 000 евро в качестве компенсации морального вреда. Третий Заявитель потребовал 5 000 евро. Они утверждали, что пострадали, и всё ещё страдают, от беспокойства и разочарования в связи с многочисленными нарушениями их прав, включая бесчеловечное и унижающее достоинство обращение, которому они подверглись, неопределённость, в которой они пребывали в предварительном заключении, отсутствие справедливого суда и тюремный срок, который они отбывали после вынесения приговора. 

272. Правительство сочло заявленные суммы чрезмерными и необоснованными.

273. Суд считает, что в связи с нарушениями он установил, что Заявителям был причинён моральный вред, который не может быть компенсирован одним лишь установлением нарушения. Принимая решение на справедливой основе, как того требует статья 41 Конвенции, Европейский суд присуждает первому и второму Заявителям по 16 000 евро каждому, а третьему заявителю – сумму, требуемую в качестве компенсации морального вреда.


B. Судебные расходы и издержки 

274. Первый и второй Заявители также потребовали 11 760 евро в качестве компенсации судебных расходов и издержек, понесённых в Европейском суде. Они представили соглашение о юридических услугах от 11 июня 2014 г., заключённое между первым Заявителем и г-ном Грозевым. Соглашение содержит ссылку на их предыдущее соглашение о том, что г-н Грозев будет представлять трёх Заявителей по настоящему делу. В соответствии с соглашением первый Заявитель обязался оплачивать услуги г-на Грозева по почасовой ставке в размере 120 евро, при этом окончательная сумма должна быть переведена на счёт г-на Грозева, если жалоба в Суд будет успешной. Заявители также представили счёт за 98 часов работы г-на Грозева по цене 120 евро в час, который включает изучение материалов дела и подготовку формы заявления и замечаний в ответ на запросы Правительства.

275. Правительство оспорило требования Заявителей о судебных расходах. Они утверждали, что ссылка на «более раннее соглашение» должна считаться недействительной, поскольку такое соглашение не было предоставлено Суду. Оно утверждало, что компенсация должна предоставляться только за издержки и расходы, понесённые после даты соглашения, то есть 11 июня 2014 г. В любом случае Правительство считает заявленную сумму чрезмерной.

276. Согласно прецедентному праву Европейского суда, Заявитель имеет право на возмещение судебных расходов и издержек только в той степени, в которой было доказано, что эти расходы действительно были понесены и необходимы, а также имели разумный размер. В настоящем деле, учитывая имеющиеся у него документы и вышеуказанные критерии, Суд считает разумным присудить сумму, требуемую для разбирательства в Суде.


C. Неустойка

277. Суд считает целесообразным, чтобы процентная ставка по умолчанию была основана на предельной кредитной ставке Европейского центрального банка, к которой следует добавить три процентных пункта. 


НА ОСНОВАНИИ ВЫШЕИЗЛОЖЕННОГО СУД:

1. Объявляет единогласно жалобы, в соответствии со статьёй 3, на условия транспортировки и содержания Заявителей в здании суда и обращения с ними в ходе судебных слушаний и в соответствии с пунктом 3 статьи 5, статьёй 6 и статьёй 10 об уголовном преследовании Заявителей за выступление от 21 февраля 2012 г., и об объявлении видеозаписей их выступлений «экстремистскими», приемлемыми, а оставшиеся части жалобы неприемлемыми.

2. Постановляет шестью голосами против одного, что имело место нарушение статьи 3 Конвенции.

3. Постановляет единогласно, что имело место нарушение пункта 3 статьи 5 Конвенции.

4. Постановляет единогласно, что имело место нарушение пунктов 1 и 3(с) статьи 6 Конвенции.

5. Постановляет единогласно, что нет необходимости рассматривать жалобу в соответствии с пунктами 1 и 3(d) статьи 6 Конвенции.

6. Постановляет шестью голосами против одного, что имело место нарушение статьи 10 Конвенции в связи с уголовным преследованием Заявителей.

7. Постановляет единогласно, что имело место нарушение статьи 10 Конвенции в отношении первого и второго Заявителей в связи с объявлением видеоматериалов, размещённых в Интернете, экстремистскими и их запрещением.

8. Постановляет единогласно:

а) что государство-ответчик должно выплатить Заявителям в течение трёх месяцев с даты, когда судебное решение станет окончательным, в соответствии с пунктом 2 статьи 44 Конвенции, следующие суммы, которые должны быть конвертированы в валюту государства-ответчика по курсу, действующему на дату расчёта:

i) 16 000 евро (шестнадцать тысяч евро) плюс любой налог, который может быть начислен на эту сумму, первому и второму Заявителям в качестве компенсации морального вреда;

ii) 5 000 евро (пять тысяч евро) плюс любые налоги, подлежащие начислению на эту сумму, третьему Заявителю в качестве компенсации морального вреда;

iii) 11 760 евро (одиннадцать тысяч семьсот шестьдесят евро) плюс любые налоги, которые могут быть взысканы с Заявителей, в отношении издержек и расходов;

b) что с момента истечения вышеуказанных трёх месяцев до момента выплаты по вышеуказанным суммам будут выплачиваться простые проценты по ставке, равные предельной кредитной ставке Европейского центрального банка в течение периода выплаты процентов плюс три процентных пункта. 

9. Отклонил единогласно оставшуюся часть требований Заявителей о справедливой компенсации.


Совершено на английском языке и сообщено в письменном виде 17 июля 2018 г. в соответствии с пунктами 2 и 3 Правила 77 Регламента Суда.

Стивен Филлипс,               Хелена Ядерблом, 

секретарь секции               председатель


В соответствии с пунктом 2 статьи 45 Конвенции и пунктом 2 Правила 74 Регламента Суда отдельное мнение судьи Элосеги прилагается к настоящему решению.


ЧАСТИЧНО НЕСОВПАДАЮЩЕЕ МНЕНИЕ СУДЬИ ЭЛОСЕГИ

1. Я согласна с большинством, что в настоящем деле имело место нарушение пункта 3 статьи 5, пунктов 1 и 3 статьи 6, а также статьи 10 Конвенции в связи с тем, что видеозапись, доступная в Интернете, была объявлена экстремистской и была запрещена. 

2. Однако я не согласна с установлением нарушения статьи 3 Конвенции в связи со специальными мерами контроля, принятыми в ходе судебного разбирательства, и с установлением нарушения статьи 10 в связи с уголовным преследованием Заявителей и наказанием. Я разделяю мнение о том, что поведение Заявителей не должно классифицироваться как преступное. Но я считаю, что Суд должен был подчеркнуть, что такие действия могли быть наказаны с помощью административного или гражданского кодекса. 

3. Начиная с анализа нарушения статьи 3 Конвенции, я не согласна с выводами большинства в пунктах 145, 148, 149 и 150. Заявители жаловались, что в ходе судебного разбирательства их публичный образ был запятнан, и они чувствовали себя униженными. По этому вопросу решение гласит следующее (пункт 149): 

«Суд отмечает, что за судебным процессом пристально следили национальные и международные средства массовой информации, и Заявители постоянно находились на публичном обозрении в стеклянном помещении, окружённом вооружённой полицией, рядом с которой была сторожевая собака».

4. Согласно решению по делу Ганновер против Германии (№ 2) ((Von Hannover v. Germany (no. 2), (БП), №№ 40660/08 и 60641/08, § 111, ЕКПЧ 2012), одним из критериев измерения вмешательства в право на частную жизнь является предыдущее поведение Заявителей в отношении средств массовой информации. В настоящем деле Заявители выступили в церкви, пригласив несколько средств массовой информации посетить их выступление. На нескольких предыдущих мероприятиях Заявители явно стремились к публичности. Предыдущее поведение Заявителей на нескольких мероприятиях стремилось нанести ущерб частной собственности, музеям и магазинам в провокационной манере. Было очевидно, что Заявители воспользуются возможностью нарушить и судебное заседание, если она им представится. Таким образом, власти выполняли свои юридические обязательства, принимая особые меры контроля в ходе судебного разбирательства в зале суда, в том числе использование стеклянного помещения и вооружённой полиции.

5. Что касается чувства унижения, то не подлежит сомнению, что это субъективное понятие, которому невозможно дать определение с юридической точки зрения. Тем не менее Суд использовал критерии, такие как предыдущее поведение, контекст и обстоятельства Заявителей, чтобы оценить эти чувства. В настоящем деле Заявители добровольно предали себя гласности и даже разместили в Интернете изображения с их лицами и обнажёнными телами в общественных местах.

6. Следовательно, я присоединяюсь к изложению решения в пункте 148, согласно которому:

 «Суд считает, что это является достаточным доказательством того, что они пристально наблюдали за Заявителями, а не следили за залом суда». 

Однако я не прихожу к такому же выводу, потому что особый вид контроля в зале суда был оправданным и соразмерным риску беспорядков, создаваемых Заявителями. Таким образом, я не считаю, что имело место нарушение статьи 3 Конвенции.

7. Следующий серьёзный анализ, по моему мнению, связан с ограничениями пункта 2 статьи 10 Конвенции, который предусматривает:

«Осуществление этих свобод, налагающее обязанности и ответственность, может быть сопряжено с определёнными формальностями, условиями, ограничениями или санкциями, которые предусмотрены законом и необходимы в демократическом обществе в интересах национальной безопасности, территориальной целостности или общественного порядка, в целях предотвращения беспорядков и преступлений, для охраны здоровья и нравственности, защиты репутации или прав других лиц, предотвращения разглашения информации, полученной конфиденциально, или обеспечения авторитета и беспристрастности правосудия».

Как я уже говорила выше, я разделяю мнение большинства о том, что поведение Заявителей не должно классифицироваться как преступное. Но я считаю, что Суд должен был подчеркнуть, что эти действия могли быть наказаны с помощью административного или гражданского кодекса. Таким образом, я не полностью разделяю вывод пункта 230, в котором говорится, что имело место нарушение статьи 10 Конвенции, поскольку, на мой взгляд, статья 10 не защищает от вторжения в церкви и другие религиозные здания. На самом деле, как заявил судья Пинту де Альбукерке в своём совпадающем мнении по делу Крупко и других против России ((Krupko and Others v. Russia), № 26587/07 от 26 июня 2014 г., § 12):

«…государство несёт позитивное обязательство защищать свободу собраний верующих, в частности, обеспечивая, чтобы государственные и негосударственные субъекты полностью уважали их и места отправления их религиозных обрядов, а при совершении нападений на них – расследовать и наказывать за это». 

8. На мой взгляд, Суд должен был добавить к предложению в пункте 207 («Принимая во внимание вышеизложенное, Суд считает, что уголовное преследование в отношении Заявителей в связи с вышеуказанными действиями, повлёкшее за собой тюремное заключение, составило несоразмерное вмешательство в их право на свободу выражения мнения») несколько слов о том, что в обстоятельствах настоящего дела было бы соразмерно применять административные или гражданские санкции к Заявителям, учитывая, что они вторглись церковь и что христиане имеют право свободно поклоняться, не опасаясь непристойного, враждебного или даже насильственного протеста, происходящего внутри церкви (1).

9. Свобода выражения мнения допускает политическую критику, но она не защищает, как указано в пункте 177 решения:

«…выражения, которые являются оскорбительными для других и, следовательно, ущемляют их права и не вносят вклад в какую-либо форму общественных дебатов, способных содействовать прогрессу в человеческой деятельности».

Согласно принципу соразмерности, цель Заявителей (выразить свои политические взгляды) не оправдывает средства, которые они использовали. Средства, использованные Заявителями для выражения своих политических убеждений, были явно несоразмерными.

10. В пункте 225 большинство должно было принять во внимание тот факт, что статья 10 Конвенции не защищает право на оскорбление или унижение отдельных лиц. Это обязательство является прямым обязательством для государства, но также косвенным обязательством для всех лиц в соответствии с доктриной «горизонтального действия» основных прав (Drittwirkung), которая также применима к правам Конвенции. Свобода выражения мнения не защищает преднамеренную клевету или дискурс с целью провоцирования дискриминации (см. Йерсилд против Дании (Jersild v. Denmark), 23 сентября 1994 г., серия A, № 298, и Гюндюз против Турции (Gündüz v. Turkey), № 35071/97, ECHR 2003–XI). Даже оценочные суждения оскорбительного характера требуют минимума фактической основы, в противном случае они считаются чрезмерными (см. Патурель против Франции (Paturel v. France), 54968/00, § 36, 22 декабря 2005 г.). (2)

11. В соответствии с общеполитической Рекомендацией № 15 о борьбе с языком ненависти критерии выявления языка ненависти включают следующее:

«…c) природа и сила используемого языка (например, является ли он провокационным и прямым, используется ли ложная информация, создание негативных стереотипов и стигматизация, или способен ли используемый язык побуждать к актам насилия, запугивания, вражды или дискриминации)».

В настоящем деле Суд согласился с тем, что, поскольку рассматриваемое поведение имело место в соборе, оно могло быть признано оскорбительным для ряда людей. По моему мнению, принимая во внимание международные стандарты (включая стандарты ЕКРН), поведение Заявителей нельзя рассматривать как разжигание религиозной ненависти, но оно может рассматриваться как «провокационное» и напрямую связано с «негативными стереотипами» о православных верующих. Этого достаточно, чтобы нанести ущерб достоинству православных верующих, презирая и оскорбляя их, а также относясь к ним как к неполноценным (3).

12. Я согласна с выводом большинства в пункте 227: 

«Суд считает, что действия Заявителей не содержали элементов насилия, не разжигали и не оправдывали насилие, ненависть или нетерпимость в отношении верующих…» 

Это устоявшееся прецедентное право, на которое Суд также ссылался в деле Стомахина против России (№ 52273/07, § 90, 9 мая 2018 г.): 

«Оценивая вмешательство в свободу выражения мнения в делах, касающихся заявлений, которые, как утверждается, разжигают или оправдывают насилие, ненависть или нетерпимость, Суд учитывает ряд факторов... контекст, в котором были опубликованы оспариваемые заявления, их характер и формулировку, их способность привести к вредным последствиям и причину, приводимую российскими судами для оправдания вмешательства, о котором идёт речь». 

Однако я считаю необходимым подчеркнуть, что поведение и содержание песни могли оправдать административное наказание или установление гражданско-правовой ответственности вместо уголовного наказания. В соответствии с вышеупомянутой общеполитической Рекомендацией № 15 о борьбе с языком ненависти уголовное законодательство может применяться только в том случае, если никакая другая, менее ограничительная мера, не будет эффективной или может спровоцировать акты насилия, запугивания, враждебности или дискриминации в отношении тех, на кого она направлена. 

13. Мои выводы подкрепляются следующими двумя критериями, изложенными в общеполитической Рекомендации ЕКРН (приведённой выше, § 16): 

«…e) используемая среда или средство информации (возможен ли немедленный ответ аудитории, например, на интерактивном мероприятии) и f) качества аудитории (имеются ли средства и склонность или восприимчивость к участию в актах насилия, запугивания, вражды или дискриминации)».

В обстоятельствах данного дела можно сделать вывод, что Заявители имели широкую аудиторию через Интернет, поскольку они записывали свои выступления и делали их доступными на цифровой платформе. Как указано в пункте 16: 

«На YouTube был загружен видеоролик, содержащий записи исполнения песни как в Богоявленском соборе в Елохово, так и в храме Христа Спасителя». 

Заявители также пригласили журналистов (см. пункт 13 решения). Все эти обстоятельства оправдывают квалификацию незаконного поведения в соответствии с гражданским или административным законодательством (см. пункт 89 решения, касающийся соответствующего административного законодательства Российской Федерации, а именно статьи 5.26 Кодекса об административных правонарушениях, действующего до 29 июня 2013 г.).

14. Мои выводы также подкрепляются докладом Верховного комиссара Организации Объединённых Наций по правам человека о запрещении подстрекательства к национальной, расовой или религиозной ненависти, который включает Рабатский план действий4. Он рекомендует чётко различать:

«а) формы выражения, которые должны составлять уголовное преступление; b) формы выражения, которые не являются уголовно наказуемыми, но могут оправдать гражданский иск; и c) формы выражения, которые не приводят к уголовным или гражданским мерам наказания, но по-прежнему вызывают обеспокоенность с точки зрения терпимости, вежливости и уважения к убеждениям других». (5)

В этом смысле был подготовлен тест, состоящий из шести частей, чтобы определить порог, который позволяет адекватно установить, какие типы выражения составляют уголовное преступление: контекст, сам говорящий, намерение говорящего, содержание и форма речевого акта, его сфера и масштабы, а также возможность нанесения ущерба и его неизбежность» (6).

15. Я могу согласиться с выводом большинства в пункте 228: 

 «Таким образом, Суд приходит к выводу, что определённые санкции за действия Заявителей могли быть оправданы требованиями защиты прав других лиц в связи с нарушением правил поведения в религиозном учреждении (см. пункт 214 выше)». 

Именно на основании этого довода я утверждаю, что, хотя национальные суды не смогли привести соответствующие и достаточные основания для оправдания уголовного осуждения и тюремного заключения, наложенного на Заявителей, поведение последних выходит за рамки статьи 10. Следовательно, это поведение могло быть наказано с помощью административных или гражданских санкций. Хотя «в конкретном случае приговор по уголовному делу и тюремное заключение не были соразмерны преследуемой законной цели», это не значит, что поведение Заявителя заслуживает защиты в соответствии со статьёй 10.7

16. В заключение хочу сказать, что я не согласна с тем, что имело место нарушение статьи 10 Конвенции, поскольку статья 10 не защищает поведение, состоящее из вторжения в церкви или другие религиозные здания, в политических целях, а также не защищает поведение, включающее запугивание и враждебность по отношению к православным верующим. 


ПРИЛОЖЕНИЕ

Освободи брусчатку

Египетский воздух полезен для лёгких,

Сделай Тахрир на Красной площади!

Проведи буйный день среди сильных женщин,

Найди на балконе лом, освободи брусчатку!


Никогда не поздно стать госпожой,

Дубинки заряжены, крики все громче!

Разомни мышцы рук и ног,

Полицейский лижет у тебя между ног.

Унитазы начищены, курицы в штатском.

Призраки Жижека смыты в сортире.

Химлес зачищен, у Чириковой к выборам – «недопуск»,

Феминистки отправлены в декретный отпуск.


Кропоткин-водка

Оккупируй кухонной сковородкой город,

Выйди с пылесосом, добейся оргазма.

Соврати батальоны полицейских девиц.

Менты голые радуются новой реформе.


Смерть тюрьме, свободу протесту!

Весёлая наука захвата площадей,

Воля к власти каждого, без бл***их вождей!

Прямое действие – будущее человечества,

ЛГБТ, феминистки, защити отечество!


Смерть тюрьме, свободу протесту!


Заставь ментов служить свободе,

Протесты ведут к хорошей погоде!

Оккупируй площадь, сделай мирный захват,

Отбери у всех ментов автомат!


Смерть тюрьме, свободу протесту!


Заполните город, все площади, улицы,

Их много в России, отставьте устриц!

Откройте все двери, снимите погоны,

Почувствуйте с нами запах свободы!


Смерть тюрьме, свободу протесту!


Путин за**ал 

К Кремлю идёт восставшая колонна,

В ФСБшных кабинетах взрываются окна.

Суки с**т за красными стенами,

Райот объявляют аборт Системе!

Атака на рассвете? Не стану возражать!

За нашу и вашу свободу хлыстом карать!

Мадонна во славе научит драться,

Феминистка Магдалина пошла на демонстрацию!

Бунт в России – харизма протеста!

Бунт в России – Путин за**л!

Бунт в России – мы существуем!

Бунт в России – райот, райот!

 Выйди на улицу,

Живи на Красной!

Покажи свободу

Гражданской злости!

Недовольство культурой мужской истерии,

Дикий вождизм пожирает мозги.

Православная религия жёсткого пениса –

Пациентам предлагается принять конформность.

Режим идёт к цензуре сновидения,

Пришло время подрывного столкновения!

Стая сук сексистского режима

Просит прощения у феминистского клина.

Бунт в России – харизма протеста!

Бунт в России – Путин за**л!

Бунт в России – мы существуем!

Бунт в России – райот, райот!

 Выйди на улицу,

Живи на Красной!

Покажи свободу

Гражданской злости!


1 Декларация Генеральной Ассамблеи Организации Объединённых Наций о ликвидации всех форм нетерпимости и дискриминации на основе религии или убеждений (A/RES/36/55, 25 ноября 1981 г., Декларация Генеральной Ассамблеи ООН 1981 г., статья 6(а); Резолюция 55/97 Генеральной Ассамблеи, A/RES//55/97, 1 марта 2001 г., § 8).

2 См. также Дирк Вурхуф «Европейская конвенция о правах человека: права на свободу выражения мнения и информацию, ограниченную обязанностями и ответственностью в демократическом обществе», доступная по адресу https://biblio.urgent.be, на тему клеветы без достаточной фактической базы, с. 20.

3 Это не оправдание для применения принципа защиты критических идей, которые оскорбляют, шокируют или беспокоят. См. «Сборник документов по вопросам отношений между Советом Европы и Европейским союзом», касающийся принципов свободы мысли, совести и религии, а также ссылки на другие права человека (Страсбург, Совет Европы, 2015 г., с. 103–105). 

4 Доклад Верховного комиссара Организации Объединённых Наций по правам человека о запрещении подстрекательства к национальной, расовой или религиозной ненависти, который включает Рабатский план действий о запрещении пропаганды национальной, расовой или религиозной ненависти, представляющей собой подстрекательство к дискриминации, вражде или насилию, 5 октября 2012 г.

5 Там же, § 12.

6 Рабатский план действий, § 29.

7 Тулкенс Ф. Когда говорить – означает делать. Свобода выражения мнений и разжигание ненависти в прецедентном праве Европейского суда по правам человека / Европейский суд по правам человека // Европейская сеть обучения судей. Семинар по правам человека для европейских судей. – Страсбург, 9 октября 2012 г. – С. 1–15. 


Источник